– Что же касается прочих вопросов, каковыми нам тут сейчас заниматься не к месту и недосуг, я распоряжусь, чтобы вас принял один из наших советников. Засим желаю вам всего наилучшего. – Я обернулась к придворным и произнесла: – Смерть Господня, милорды! Пришлось мне сегодня тряхнуть моими давнишними познаниями в латыни, которые от долгого простоя успели изрядно заржаветь.
Зал взорвался неистовыми аплодисментами, а посланник попятился. Путь, который ему предстояло проделать спиной вперед, был довольно длинным.
Если это представление являлось демонстрацией компетентности избранного короля, доказательство обратного было вопиющим.
С приближением вечера я пригласила гостей собраться в моих личных покоях, чтобы послушать музыкальное представление. Дождь все еще моросил, составляя монотонный аккомпанемент клавесину и лютням. После инцидента с польским посланником все пребывали в благодушном настроении, и Джон Харингтон принялся подначивать Фрэнсиса Бэкона, предлагая тому в течение пяти минут беседовать с ним исключительно на латыни.
– Наша королева с блеском продемонстрировала сегодня, что она способна это сделать, так чем мы хуже? – сказал он, подмигнув мне.
– Тут королеве нет равных, – отозвался Бэкон. – Пытаться состязаться с ней – только позориться. Давайте попробуем какой-нибудь другой язык. Предлагаю греческий.
– Не выкручивайтесь. Вы же знаете, что я не учил греческий.
– Зато я учил, – заявил Роберт Сесил.
И они заговорили по-гречески. Я прекрасно понимала каждое слово и, по правде говоря, с трудом удержалась от того, чтобы не исправить ошибку, которую Сесил допустил в одном из времен глагола.
Затем мы все приступили к трапезе, в которую каждый внес свой вклад: Чарльз Говард – изумительные груши, томленные в сладком вине, Бакхерст – шерри из Португалии, а Марджори Норрис – хмельной ирландский напиток под названием «уиски баа», которого каждый из нас попробовал буквально по глоточку, настолько он был крепким.
При упоминании Ирландии настроение наше омрачилось. Там по-прежнему было неспокойно; мятежники под руководством своего нового лидера О’Нила были настроены все так же враждебно, и число их росло. Сын Марджори Джон, по прозвищу Черный Джек, наш лучший солдат, не смог их усмирить, поссорился с Расселом, лорд-наместником, и попросил отозвать его. Его прошение было удовлетворено, но требовалось время, чтобы подыскать ему замену. Он же тем временем настаивал, чтобы его отпустили домой.
– Пусть это будет последний гостинец, который он пошлет нам из этой гнилой, забытой богом страны! – вырвалось у Марджори.
– Он очень скоро будет дома, – заверила я ее. – А пока давайте насладимся подарком в честь его прощания с Ирландией.
Мы все осторожно пригубили напиток. Мне показалось, будто я глотнула жидкого огня.
– Эта штука не для слабых духом! – воскликнула я.
Наконец-то настало время укладываться в постель. Карты сыграны, клавесин накрыт, лютни убраны. Повсюду на подносах липкие кубки и пустые фляги, свечи догорели. Теперь, когда дождь перестал, можно было наконец без опаски открыть окна и впустить внутрь свежий воздух.
Я уже переоделась в ночную рубашку и готовилась ложиться, когда в дверь опочивальни нерешительно постучали. Гвардеец открыл ее, и в щель просунулась рука с письмом.
– Это вам, ваше величество, – сказал гонец.
В опочивальню он входить благоразумно не стал, чтобы я могла прочитать письмо без посторонних глаз.
Оно не понравилось мне, едва я взяла его в руки, набрякшее от влаги, как будто отягощенное скверными вестями. А они наверняка были скверными, раз письмо доставили так поздно вечером, чтобы я узнала их до того, как рассветет. Там, разумеется, точно так же могли быть и добрые вести, которые не могли ждать. Но я так не думала.
Медленно распечатав письмо, я разложила его на столе, где горела свеча. По обеим сторонам от меня, точно ангелы-хранители, стояли Марджори и Кэтрин. Я почти ощущала невесомое прикосновение их ангельских крыльев.
«Сэр Джон Норрис скончался у меня на руках, – писал его брат Томас Норрис. – В ожидании дозволения уехать он…»
Я почувствовала себя так, будто прочитала что-то глубоко личное, не предназначенное для моих глаз. Я медленно повернулась к Марджори, но в таком положении мне была видна лишь ее резко очерченная челюсть.
– Моя дорогая Ворона, – произнесла я. – Это письмо вам, не мне.
Я протянула письмо и поднялась, уступая ей место в кресле.
Она прочла письмо и залилась слезами.
– Он умер, – всхлипнула она. – Мой отважный сын!
«И наш лучший солдат», – подумала я; потеря не только для нее, но и для всей Англии.
– Как это произошло? – спросила я.
– Он умер от гангрены, которая развилась из-за ранения в бедро.
– Как сэр Филип Сидни, – сказала Кэтрин.
– Будь проклята эта Ирландия! – прорыдала Марджори. – Я уже потеряла там одного сына! Моего старшего, Уильяма, а теперь и Джона! А Томас и Генри до сих пор там, на этой проклятой Богом земле! И Максимилиан погиб в Бретани!
– Вы вырастили шестерых сыновей, и всех шестерых солдатами, – сказала я. – Потерять троих – чудовищно. Но, боюсь, такова уж природа их профессии.
