Я стояла под парадным балдахином с Сесилом-старшим справа и Сесилом-младшим слева. Бёрли тяжело опирался на трость, но садиться отказывался; Роберт был облачен в свою самую пышную, самую торжественную мантию и по такому случаю надел даже шляпу. За ним с той же стороны стояли другие члены совета: Чарльз Говард, лорд-адмирал; Джордж Кэри, мой новый лорд-камергер; Томас Сэквилл, лорд Бакхерст; Уильям Ноллис; архиепископ Уитгифт. Их супруги выстроились вместе с остальными придворными по обе стороны длинного прохода, по которому должен был идти посланник. Я отметила среди них Фрэнсиса Бэкона и Джона Харингтона, юного Роберта Дадли, многочисленных братьев, сестер и кузенов Кэри и Ноллис, моих фрейлин и придворных дам. Это обещало быть занимательным – собрание без особого смысла.
Возвестили о прибытии посланника, и он по длинному проходу направился ко мне. Это был коренастый коротышка, с ног до головы облаченный в черное. Его бархатный камзол с высоким воротом был застегнут на все пуговицы, а с усыпанной драгоценными камнями золотой цепи свисал какой-то польский орден в форме звезды. Проходя мимо улыбающихся людей, он в ответ подергивал уголком плотно сжатых губ.
Приблизившись ко мне, он взял мою руку и клюнул ее этими сухими, точно пергамент, губами. Потом отступил назад, и я, усевшись на троне, приготовилась выслушать его.
Начал он c торжественного перечисления на латыни всех титулов своего господина:
– Sigismundus Tertius Dei gratia rex Poloniae, magnus dux Lithuaniae Russiae Prussiae Mascoviae Samogitiae Livoniaeque, necnon Suecorium Gothorum Vandalorumque hoeredicatrius rex.
Мой секретарь принялся старательно переводить:
– Сигизмунд Третий Ваза, Божиею милостью король Польский, великий князь Литовский, Русский, Прусский, Мазовецкий, Жмудский, Ливонский и прочий, а также наследный король шведов, готов и венедов.
Я одобрительно кивнула и сделала посланнику знак продолжать. Тот снова заговорил на латыни, но обращение его назвать учтивым было нельзя никак. C высокомерным видом он заявил: его король-де разгневан тем, что, несмотря на многочисленные вежливые просьбы прекратить чинить препоны их кораблям и купцам, торгующим с Испанией, мы продолжили наше возмутительное поведение, противоречащее всем международным законам и обычаям. Мы препятствуем свободной торговле и ущемляем суверенную власть других королей, что является недопустимым. Король Польский будет торговать с кем пожелает, будь то Испания или любое иное государство, и сим предупреждает королеву Англии, что, если та не положит конец подобному поведению, он принудит ее это сделать.
Воцарилась гробовая тишина. Подобное нарушение всех правил этикета и протокола между посланником и принимающим его государем было поистине неслыханным. Я открыла было рот, чтобы ответить, но сообразила, что он не говорит по-английски. Что ж, латынь так латынь, хотя в последний раз я говорила на ней много лет назад.
Меня переполнял гнев, но я выстроила свои мысли в упорядоченные колонны, подобные безупречно выученным солдатам, и бросила их вперед:
– Expectavi legationem, mihi vero querelam adduxisti.
«Я ждала посольства, вы же пришли ко мне с распрей».
Вид у него стал удивленный и раздраженный тем, что я ему ответила. А чего он ожидал, глупец? Думал, я не поняла его латынь?
– О, как глубоко я заблуждалась! – чеканила я. – Ваши верительные грамоты убедили меня, что вы посланник, в то время как вы оказались глашатаем. В жизни своей не слышала такой пламенной речи. Меня поражает столь неприкрытая дерзость в присутствии королевской особы, равно как я сомневаюсь в том, что, присутствуй в этом зале ваш король собственной персоной, он стал бы вести подобные речи.
Передаст ли он мою отповедь своему господину?
– Если же вам и впрямь было поручено вести речи такого рода – в чем я глубоко сомневаюсь, – причина, должно быть, кроется в следующем: поскольку ваш король молод и лишь недавно вступил на престол, не по праву крови, но по праву избрания, ему не так хорошо известен протокол ведения дипломатических переговоров с другими правителями, как он был бы известен человеку постарше.
Посланник стоял с самодовольным видом, а возможно, просто плохо улавливал мою быструю речь.
– Что же касается вас, наружность выдает в вас человека, прочитавшего множество книг, однако к книгам о правителях вы, должно быть, едва ли даже притронулись, ибо вы демонстрируете крайнее невежество относительно того, что прилично между правителями. Знайте же, что таков закон природы и наций: когда между правителями возникает враждебность, обе стороны могут на законных основаниях чинить препятствия приготовлениям противной стороны к войне, какого бы характера они ни были, а также предпринимать необходимые действия к тому, чтобы они не были употреблены упомянутым сторонам во вред.
Будет с него.
