В дальнем конце стола сидели прочие верные сторонники Эссекса. Я заметила Генри Каффа, и еще несколько лиц показались мне знакомыми. Должно быть, я мельком видела их при дворе, но никто из них не был настолько талантлив, чтобы удостоиться какой-либо должности.
Придворные, которые сопровождали меня в Нонсач, принялись жадно выспрашивать у Эссекса и его товарищей подробности Ирландской кампании, как будто слушали о героических деяниях времен Троянской войны.
Сесил, Ноллис и Хансдон, сидевшие рядышком, ели молча, лишь время от времени косясь на незваных гостей. Общий разговор меж тем становился все более и более оживленным, и моя сравнительная неразговорчивость не привлекала ничьего внимания.
– До чего же приятно снова почувствовать вкус английского мяса! – воскликнул Саутгемптон. – То, что называют бараниной в Ирландии, куда больше похоже на вываренный армейский сапог!
– А то, что они называют хлебом, – на твердую доску от гроба!
– А то, что они называют элем, – на лошадиную мочу!
И все они оглушительно расхохотались над собственными шутками. Все это время я прислушивалась, ожидая уловить цокот копыт, который свидетельствовал бы о том, что подоспела подмога из Лондона.
– А с Хью О’Нилом вы встречались? – спросила одна из моих младших фрейлин. – Какой он из себя? Красивый? Грозный?
Эссекс отклонился на спинку стула и вскинул подбородок, словно задумавшись над ответом.
– Он похож на матерого зверя в шрамах. Косматый, как медведь. Но говорит сладко, и этого его ирландского обаяния у него не отнимешь. Грозный? По нему и не скажешь, сколько народу он поубивал.
– А дочь свою вы бы за него выдали? – хихикнула фрейлина.
– Нет, моя дочь выйдет за Роджера, – сказал Эссекс, кивая на Ратленда. – И будем мы с ним свойственники!
– Вы имеете в виду вашу падчерицу, Элизабет Сидни? – вмешалась я в разговор. – Ей же еще и пятнадцати нет! Почему же вы, милорд, утаили это от меня, когда мы с вами о ней беседовали?
– Я… дело пока не улажено до конца, вот я и подумал, что объявлять об этом во всеуслышание преждевременно.
– И впрямь преждевременно. Она еще совсем дитя. – Я вперила взгляд в Ратленда. – Если вы думаете поправить свои дела женитьбой на дочери богатого человека, то вы избрали не ту цель. У дочери должника, вышедшей замуж за другого должника, никогда не будет средств к существованию.
Эссекс, чье затруднительное финансовое положение я только что сделала общим достоянием, покраснел, но сдержался и ничего не сказал. А что еще ему оставалось? Всеми своими доходами он был обязан моей щедрости, а если ему их не хватало, винить в этом он мог лишь себя.
– Весело, весело, – сказал Блаунт. – Тому, кто женится ради денег, они достаются тяжелее всего.
– А тому, кто женится по любви, через год, скорее всего, захочется поменяться с ним местами, – со смехом заявил Бедфорд.
– Что бы сказали поэты? – спросила одна из дам. – Вы обижаете их, принижая любовь.
– Поэты такие же продажные существа, как и все мы. В противном случае они не торговали бы своими книгами у собора Cвятого Павла.
За всеми этими пустопорожними разговорами обед наконец завершился. Я поднялась и вышла из зала. Проходя по галерее, я увидела, что оба внутренних дворика по-прежнему пустынны.
Я удалилась к себе в покои якобы для послеобеденного отдыха, однако за закрытыми дверями принялась расхаживать туда-сюда. С каждым часом все очевиднее становилось, что Эссекс не привел с собой ни свою армию, ни даже ее часть. На протяжении всего обеда он пил со своими товарищами и купался во внимании со стороны тех, кто остался дома и кто, как он считал, ему завидовал. Он получил свою награду. Что ж, теперь я снова призову его к себе и устрою выволочку.
Он явился без промедления, сияя улыбкой. Но время улыбок закончилось. Я засыпала его острыми вопросами и потребовала прямых ответов. Почему он провалил миссию в Ирландии? Он что, с самого начала не собирался исполнять мои приказы, когда уезжал? А если собирался, почему вместо моих распоряжений слушал рекомендации Ирландского совета? Почему вопреки моему недвусмысленному запрету возвращаться покинул свой пост и пренебрег всеми своими полномочиями?
Явно ошеломленный, он принялся лепетать, что отношение моего величества к ее Роберту так резко переменилось.
– Того Роберта, которого я знала, больше нет, – отрезала я. – Тот Роберт, который клялся мне в любви как к государыне и кузине, никогда не предал бы моего доверия. А теперь отвечайте на мои обвинения.
Вся краска сперва отхлынула от его лица, потом горячей волной прихлынула обратно.
– Я навеки ваш Роберт. Но мне не нравится подобное обращение.
– Хочется вам того или нет, придется объясниться или иметь дело с последствиями. Нравится вам или не нравится то, что я делаю, никого не волнует. Моя привилегия как королевской особы – делать то, что я считаю нужным, а ваше дело – повиноваться.
Я отбросила притворную учтивость и даже не пыталась скрыть отвращение, которое испытывала.
