Стоял изумительный осенний день – ради того, чтобы любоваться такими днями, и был выстроен Нонсач. Золотые листья кружились в воздухе вокруг нас. Некоторые приземлялись на искусно подстриженные кустарники, точно знаки отличия, – желтые на фоне зеленых мундиров. Миновав парадные лужайки, мы зашагали в направлении рощи Дианы с ее тенистыми тропками. Статуя стояла на своем месте, кремово-белая на фоне листвы, по колено в бушующей воде. Скрестив руки, она пыталась прикрыться от взора незадачливого Актеона. Случайно наткнувшись на нее, нагую, он должен был умереть.
– Прекрасная статуя, – заметила как-то Марджори, когда мы с ней, прогуливаясь по этим дорожкам, взглянули на мраморную Диану одновременно, – но эта история всегда вызывала у меня отторжение. Мужчина увидел ее обнаженной. Он не хотел этого. Почему нужно его за это убивать?
Тогда ее вопрос показался мне логичным. Но теперь я знала ответ.
Потому что смертным не дозволено смотреть на небожителей? Потому что мужчина, нарушая уединение принимающей ванну женщины, тем самым оскорбляет ее, пусть и помимо своей воли?
В глазах мраморного Актеона застыли ужас и растерянность. Он едва ли понимал, чем провинился. В глазах Эссекса, когда он ворвался в мои покои, не было ни намека на подобную неуверенность. Он держался так, будто имел полное право там находиться. Вот в чем заключалось его преступление и его наглость.
Я знала, пойдут слухи, и люди скажут, будто мной двигало уязвленное тщеславие, ведь он видел меня без королевских регалий, видел мою уязвимую человеческую суть, а этого моя гордость вынести не могла.
Это неправда. Но откуда им знать? Чтобы это понимать, нужно быть королевой или богиней. Мы – не простые смертные. Я взглянула Диане в глаза – в глаза, которые три года назад казались мне бессердечными. Сейчас же я видела в них смесь жалости и гнева, но никак не бессердечие. В них крылось ужасное знание богов о том, что они всегда стоят особняком.
«Диана, теперь я тебя понимаю, – подумала я. – Только, в отличие от тебя, я не стану обрекать человека на гибель даже за столь вопиющее нарушение регламента».
Я говорила Эссексу, что он может оскорблять меня как человека, но не как монаршую особу. Мои скипетр и корона должны оставаться неприкосновенными и вне всяких посягательств. Наказания он заслуживает за это, а не за то, что увидел меня принимающей ванну.
На обратном пути я заметила Фрэнсиса Бэкона, который прогуливался меж искусно подстриженных в виде животных кустов, внимательно их разглядывая. При нашем приближении он вскинул глаза и поклонился:
– Я приехал просить вашего разрешения переговорить с графом Эссексом, но мне сказали, что вы вышли. Я решил скоротать время, разглядывая эти игрушки.
– Уверена, вы имеете относительно них свое мнение, – заметила я. – Как и по любому другому вопросу.
– Разумеется, – отозвался он. – Вы можете ознакомиться с ним в моем эссе о садах.
– Так вы рассчитываете продать побольше своих книг? – пошутила Хелена.
– Вам, леди Нортгемптон, я буду рад экземпляр подарить.
– Я ценю вашу щедрость, сэр, – сказала она. – Тем, кто зарабатывает на жизнь писательством, она редко свойственна.
– По какому вопросу вы хотите получить разрешение переговорить с Эссексом? – спросила я.
– До меня дошли вести о его преждевременном возвращении. Хотя я и не состою в Тайном совете, – Бэкон устремил на меня взгляд и сделал многозначительную паузу, – я приехал сюда вместе с ними. Когда-то я давал Эссексу советы. Полагаю, и теперь, в час нужды, мой совет может ему пригодиться.
– Едва ли вы чем-то ему поможете. Он и прежде-то не прислушивался к добрым советам, а теперь и подавно.
– Позвольте мне в таком случае навестить его как друга, выразить ему свое сочувствие.
– Я вынуждена настаивать на присутствии свидетеля. Если бы этот болван разговаривал с О’Нилом при свидетелях, половины бед не было бы вовсе.
– Разумеется. Я не собираюсь помогать ему бежать.
– Если он только попытается, наказание будет более жестоким. Шутки кончены.
– Звучит так, ваше величество, будто для него кончено вообще все.
– Я пока еще ничего не решила. Тайный совет посовещался и вынес рекомендацию арестовать его. Сегодня воскресенье, день отдохновения, и я отдыхаю от принятия решений. Ступайте к нему. Подбодрите, если сможете.
– Благодарю вас, – поклонился Бэкон.
– Не у всех есть такие хорошие друзья, как вы. В этом смысле ему повезло.
– А про подстриженные кустарники-то он так ничего и не сказал, – заметила Хелена, когда Бэкон удалился.
– Насколько я помню, он их не одобряет, – ответила я. – В своем эссе он пишет, что они годятся разве что для детей.
– Так вот почему они так популярны среди придворных, – пошутила Кэтрин.
Когда мы пересекали двор, из дверей вышел Джон Харингтон. При виде нас он остановился как вкопанный и разыграл небольшой приветственный спектакль.
– Как, этот болван и вас сюда притащил? – воскликнула я. – Прямиком из Ирландии?
