– Я делаю все возможное, чтобы уладить свои дела, но на мне лежит обязанность поддерживать мою вдовую матушку. Я только что продал еще кое-какие из своих земель, примерно треть моего наследства.
– Лучший способ уладить ваши денежные дела – прекратить играть. У кого нет средств, тот не должен спускать их за карточным столом.
Неисправимый игрок, Саутгемптон, кажется, был не в состоянии остановиться. Он лишь молча кивнул.
– Как поживает ваш хозяин? – не удержалась я от вопроса. – Надеюсь, у него все благополучно?
Он посмотрел на меня с таким видом, будто не верил своим ушам:
– Благополучно? Нет, он весьма далек от благополучия.
Я немедленно пожалела, что подняла эту тему. Мне очень хотелось знать подробности, но, поскольку помочь я ему все равно ничем не могла, лучше было не обсуждать этот вопрос.
– Мне жаль это слышать.
Саутгемптон разинул рот от изумления, и, по правде говоря, мне стоило бы просто промолчать.
– Я ему передам, – только и сказал он.
Я обратила внимание, что Саутгемптон был не единственным из опальных сторонников Эссекса, кто явился во дворец. Роджер Мэннерс, граф Ратленд, и его дружок Эдвард Рассел, граф Бедфорд, пили, примостившись неподалеку от музыкантов. Оба молодых человека были так же по уши в долгах, как и их предводитель, и, без сомнения, пришли сюда исключительно ради бесплатной еды и с намерением найти какого-нибудь доверчивого простака, который согласился бы ссудить им денег. Я очень надеялась, что сегодня в этом зале таких не найдется.
Молодость, молодость… Довольно с меня этих двоих с их сумасбродствами. Мой взгляд переместился на мужчину постарше, который только что закончил есть и поставил пустую тарелку на стол. Судя по всему, он был один, и я подозвала его.
– У вас совсем потерянный вид, – сказала я.
– Теряться – это не про меня, ваше величество, – сказал он. – Но я здесь один, это да. Меня привел с собой мой кузен, но я что-то нигде его не вижу. «Королева пригласила всех, – сказал он, – а значит, и нас тоже». Надеюсь, он не понял что-нибудь неправильно. Меня зовут Уильям Ламбард, ваше величество.
– Нет, вовсе нет. Я всегда рада возможности познакомиться с моими подданными. Чем вы занимаетесь? – (С виду он походил на ученого.) – Вы из Кембриджа? Или, может, из Оксфорда?
Мне не хотелось нанести ему оскорбление, назвав не тот университет: преподаватели и студенты были печально известны свирепой приверженностью своим учебным заведениям.
– Не оттуда и не оттуда. Я работаю в одиночку, но я составил сборник англосаксонских законов и написал книгу по истории графства Кент. Я с удовольствием написал бы и про всю Англию, но Кемден меня опередил.
– У вас, должно быть, очень благодарная работа. Я слышала о ваших трудах.
– У Кента богатая история, ваше величество. Да что там, ведь ваш собственный замок Хивер находится именно там. Я разыскал изначальные планы и купчие, датированные несколькими столетиями назад.
Хивер. Мы с Кэтрин договорились в этом году непременно туда добраться.
– В самом деле? – заинтересовалась я. – А вы не могли бы прислать мне ваши находки?
– Почту за честь, – отвечал он.
Подошел Джон Харингтон и поклонился. Я заметила, что с тех пор, как мы с ним виделись в последний раз, его дублет увеличился в размере. Что было неудивительно, поскольку он доедал уже вторую порцию пирога.
– Приветствую вас, Джон, – сказала я. – Мне не терпится увидеть, что вы приготовили для нас на Двенадцатую ночь. Единственное ограничение – воздержитесь от шуток и замечаний в адрес Эссекса.
– Это вовсе не ограничение, – сказал он. – Ни в нем, ни в его положении нет ровным счетом ничего смешного.
Хотя ночи в декабре самые длинные, когда я вернулась к себе в опочивальню, уже почти светало. Просто поразительно, как быстро пролетел вечер!
– Кажется, все получилось, Кэтрин, – сказала я.
– Вы так говорите, будто это для вас неожиданность, – заметила она, сняв с меня ожерелье и аккуратно развязывая шнурки огромного кружевного воротника (ох, до чего же приятно было от него избавиться!).
– Так оно и есть. После эпопеи с Эссексом мы все тут при дворе переживали не самые веселые времена. Я надеялась, что открытое приглашение исцелит раны и вернет ко двору тех, кто отдалился. Чем скорее придворная жизнь вернется в нормальное русло, тем будет лучше для всех.
Сестра Кэтрин, Филадельфия, подошла, чтобы снять с меня парик. Она аккуратно стянула его с моей головы вместе с тиарой и прочими украшениями и водрузила на подставку.
– У меня глаз не так замылен, как у моей сестры, поскольку я давненько тут не бывала, и мне кажется, что кое у кого за улыбками скрывались черные мысли. Эти бездельники – Саутгемптон с товарищами – отправятся прямиком к Эссексу и обо всем ему доложат.
– Разумеется. Он что, считает – раз его здесь нет, вся жизнь должна прекратиться?
– Нет, – сказала Филадельфия. – Но я очень надеюсь, что ему ничего не взбредет в голову.
– Что именно?
– Завистливый и испорченный человек всегда что-нибудь придумает, – пожала она плечами. – Я слышала, настроение в Эссекс-хаусе сменилось с похоронного на воинственное.
