– Кристофер Хэттон как-то заметил, что вы ловите души мужчин на такую сладкую приманку, что от ваших сетей спастись не удается никому, – напомнила Кэтрин. – Но эти слова были сказаны очень много лет назад и к тому же без свидетелей. Откуда он мог об этом узнать?
Красногубый мистер Донн оказался куда более загадочным, нежели можно было предположить по его скромной манере держаться.
И снова потекли дни безудержного веселья, а я не поклялась бы, что мои гости до следующего Рождества не смогут без отвращения ни смотреть на засахаренные фрукты, ни притронуться к кордиалу, ни даже подумать о том, чтобы станцевать гальярду. Во всяком случае, я сама чувствовала себя именно так. С утра отслужили литургию, во время которой я возложила на алтарь золото, ладан и мирру, а ребятишки в капелле распевали рождественские гимны. Во второй половине дня должен был состояться спектакль, а сразу следом за ним долгожданный бобовый пир – после чего, слава Господу, гости начнут разъезжаться по домам.
Все утро рабочие в поте лица превращали зал в сцену и сносили туда скамейки и кресла для зрителей. Войдя в зал, я убедилась, что рядом со мной усадили наших почетных гостей, дона Вирджинио Орсини, герцога Браччано, и Григория Ивановича Микулина, посла царя Бориса Годунова. Джордж Кэри, покровитель труппы, сидел прямо за мной. Повсюду вокруг слышался гул нетерпеливых голосов; хотя на праздниках давали и другие представления, лучшее всегда приберегали напоследок.
Джордж поднялся и встал перед занавесом:
– Мои дорогие друзья, для меня огромная честь представить вашему вниманию новую пьесу, названную ко дню ее дебютного показа «Двенадцатой ночью». Надеюсь, вы все получите удовольствие.
Он поклонился и вернулся на свое место.
– Я очень надеюсь, что пьеса хорошая, – прошептал он мне на ухо. – Костюмы, по крайней мере, роскошные, кроме того, по ходу действия будут музыка и танцы.
– Джордж, сегодня все пребывают в таком хорошем настроении, что получат удовольствие почти от чего угодно. И потом, разве Шекспир когда-нибудь вас подводил? – Обернувшись к русскому посланнику, я произнесла: – Если вы чего-нибудь не поймете, пожалуйста, скажите мне, и я постараюсь вам перевести.
– Думаю, моего английского будет достаточно, – вздохнул тот.
Представление началось. Как меня уже предупредили, действие крутилось вокруг разлученных близнецов. Но поскольку они были разнополые, брат и сестра, перепутать их друг с другом мог разве что слепец. Нет, даже не так. В реальности слепец первым понял бы, что это разные люди, по голосам. Театр порой бывает очень глупым, и это был как раз такой случай.
На сцену вышли две женщины, Виола и Оливия. Одна дала обет семь лет хранить целомудрие, а вторая, та самая сестра из пары близнецов, выдавала себя за мужчину. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что они по ошибке влюбятся друг в друга, после чего начнется череда недоразумений. Однако же разыгрывалась эта предсказуемая история с непревзойденным мастерством, а звучавшие со сцены стихи и песни были поистине очаровательны.
А потом на сцену вдруг вышел… сэр Уильям Ноллис. Нет, не он сам собственной персоной, но актер, пародировавший его настолько откровенно, что зрители немедленно узнали его и взревели от восторга. На лице у него красовалась точно такая же разноцветная борода, дублет был любимого Ноллисом оттенка свежей зелени, и он в точности так же скрючивал мизинец, когда хотел донести до кого-то свое мнение. В пьесе он был выведен под именем Мальволио, управляющего леди Оливии, и выставлял себя полным болваном, не давая ей проходу.
Я увидела, как Мэри Фиттон согнулась пополам от смеха, и осознала, что леди Оливия – ну вылитая Мэри.
Каждое слово Мальволио тонуло во взрывах хохота, даже сложно было следить за диалогом. В одной сцене Мальволио обманом заставили облачиться в нелепый костюм с желтыми подвязками крест-накрест, и он сделался похожим на аиста. Я заметила среди зрителей Ноллиса, который сидел в левой части зала, согнувшись и обхватив руками шляпу. Я поняла, что он хохочет вместе со всеми остальными. По крайней мере, старый греховодник умел держать удар.
Один из актеров, игравший маленькую роль слуги Оливии, был смуглый и красивый, с глубоко посаженными глазами. Я укорила себя за то, что подобные вещи до сих пор притягивали мой взгляд.
Актеры между тем покинули сцену, и к нам вышел шут. Он затянул меланхоличную песню, которая никак не вязалась с представлением. Ее жалобный припев «А дождь что ни день – все одно и то ж» озадачил меня.
– Что это? – спросил герцог Орсини. – Я не понимаю. Он шут, но какой-то несмешной.
– Я тоже не понимаю, – заверила я. – Возможно, он из другой пьесы.
