Чтобы не так заметна была кровь? Или он облачился в алое в знак мученичества?
– Он пошел на эшафот по своей воле. Потом положил голову на плаху и протянул руки, чтобы показать, что готов.
– Надеюсь, все произошло быстро.
– Палачу пришлось нанести три удара топором, но, думаю, самый первый сделал свое дело.
Слава богу!
– А он… его…
– Его похоронили тихо и достойно, – сказал Рэли. – Но на палача потом напали на улице, пришлось шерифу прийти ему на выручку. Люди были… расстроены.
– Понимаю, – кивнула я.
– Есть и еще кое-что, – добавил Рэли. – Не все оплакивают его кончину. Сегодня я получил от жены лорда Сэндиса вот это письмо касательно ее мужа. Сам он все еще ожидает суда.
Письмо было короткое, и нужные строки выделены. «Будь проклят тот день, когда супруг мой примкнул к этому заговору. Его своими речами заманил этот гнусный Эссекс, который принес многим одни лишь несчастья и никому никакого блага. Лучше бы ему никогда не рождаться на свет!»
Что ж, подходящая эпитафия Роберту Деверё, хотя на надгробии такую не выбьешь. «Тот, кто принес многим одни лишь несчастья». И в первую очередь – себе самому.
«Славной Англии доблестный сын ушел, ушел, увы, увы, прославил ее немало в боях, о горе, горе, так мало прожил и голову нынче на плахе сложил…»
Я лежала, пытаясь уснуть, и вслушивалась в еле слышные голоса, доносившиеся с улицы. Раньше – я имею в виду, когда Роберт был еще жив, – я злилась бы, что они не дают мне спать. Теперь же я слушала – и он для меня был жив. Пока люди поют о нем – разве это не жизнь в каком-то ее виде? Подобие жизни? Любой намек на жизнь лучше, чем вообще ничего.
«После нашей смерти о нас станут слагать баллады», – сказала Елена Троянская Парису. И они до сих пор живут в этих балладах.
Я поднялась и распахнула окна. В лицо ударил ледяной февральский ветер, но я все равно высунулась наружу. У наших ворот собралась небольшая группа людей. Прильнув к решетке, они вглядывались в темноте в пустой двор, где еще совсем недавно толпились сотни сторонников Роберта.
«И за морем, и дома тоже в отваге равных себе не знал, не знал…»
Теперь я слышала голоса более отчетливо и жадно ловила каждое слово.
«На всех врагов, на всех врагов одно имя его наводило страх, а в Англии знали его во всех уголках, во всех уголках…»
Надо будет приказать слугам вынести им денег и еды. Они понятия не имеют, какой подарок мне сделали, подтвердив, что Роберт был любим – и любим до сих пор. Я простояла у окна до самого конца баллады, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Названная «Славной Англии доблестный сын ушел», она родилась всего несколько часов спустя после казни Роберта, как это обыкновенно случается с народными песнями.
«А ее величество меж тем – храни ее Бог! Храни ее Бог! – прощение даровала всем. И славят ее теперь день и ночь, день и ночь…»
Ну еще бы они ее не славили, эти восемьдесят или сколько их там было человек, которых арестовали, допросили, а потом отпустили. Счастливчики. Только вот Кристофера среди них не было. Он предстанет перед судом 5 марта, через пять дней. Надежды на то, что его пощадят, не было.
После казни Роберта прошло четыре дня. Всю ночь накануне я не сомкнула глаз. Я знала, в какое время должна состояться казнь. И когда назначенный час миновал, не могла понять, почему не испытываю ровным счетом ничего – ни убийственной боли, разрывающей душу, ни даже укола в сердце. Как это возможно? Это стало последним жестоким сюрпризом из множества жестоких сюрпризов за время нашей жизни вместе.
Теперь адмирал Чарльз Говард написал мне с вопросом, когда можно будет вернуть шпагу Роберта. Тот отдал ее, сдаваясь. В тот день я – в последний раз – была частью его жизни: мы с Пенелопой и Фрэнсис вынуждены были развлекать запертых членов Тайного совета, в то время как мой сын отправился поднимать мятеж. Советники тогда были так же смущены, как и мы. Они были хорошие люди, джентльмены, которым их роль навязали, они не желали Роберту зла.
Все это было мучительно, глубоко неправильно, и заключительное действие с советниками стало достойным завершением всей эпопеи. Адмирал позволил нам беспрепятственно покинуть дом, на два часа прекратив огонь. Теперь же ему предстояло довести до конца последний акт этой злополучной драмы – вернуть шпагу сэра Филипа Сидни.
Роберт отказался повидаться с нами перед смертью. Фрэнсис родила дочь, которую назвала Дороти, но Роберт так про нее и не узнал.
Похоронили его на кладбище церквушки Святого Петра в Оковах, в стенах Тауэра.
«Теперь он лежит рядом с королевами и мучениками», – твердила я себе.
По крайней мере, место его упокоения не исчезнет с лица земли. И однажды, когда-нибудь в далеком будущем, все обстоятельства этой истории будут забыты, а в памяти людской останутся только его таланты и красота. Время стирает подробности, оставляя лишь очертания. Очертания жизни Роберта были столь поразительны, что обычные люди уже желали слагать о нем баллады.
