– Чего не знаю, того не знаю, миледи.
Вид у него стал еще более вороватый, и я подумала: «Боже, неужели его оправдали? Почему? Почему?»
– Сэр Кристофер не поручал вам ничего мне передать?
– Я не разговаривал с узником, – покачал головой гонец. – Меня без промедления отправили к вам с этим письмом.
– Благодарю вас.
Наверное, нужно было дать ему какую-то мелочь. Вознаградить гонца за дурную новость. Но это же была не его вина.
– Вот, возьмите. – Я сунула ему несколько медяков и отпустила.
В комнату прокралась Фрэнсис. Она все еще не оправилась от тяжелых родов и с трудом ходила. Почему я когда-то питала к ней такую неприязнь? Она оказалась самой преданной из моих дочерей. Она опустилась в кресло и молча ждала, не сводя своих больших темных глаз с рокового конверта.
Мои пальцы слегка дрожали, но я разорвала его и стала читать. Фрэнсис услужливо придвинула поближе свечу, чтобы мне проще было разобрать ужасные слова.
– «Мы, верные слуги и советники Ее Величества королевы Елизаветы, сим записываем и удостоверяем протокол суда над мятежниками, участвовавшими в недавнем восстании против Ее Величества…»
По крайней мере, у них хватило совести не называть их предателями до объявления приговора. Далее в протоколе были подробности допроса и признания Кристофера в намерении пролить кровь королевы. Их целью было захватить Тауэр, взять королеву в заложницы и созвать парламент ради смещения всех «злонамеренных советников» – Сесила, Рэли, Кока и Кобэма. Кто по их замыслу должен был править страной во время всего этого, они благоразумно умалчивали.
Тут советники не удержались от иронического замечания, что, хотя Тауэр мятежникам захватить не удалось, внутрь Кристофер все же попал – его там судили!
Признания всех остальных в протоколе также были изложены, но их я читать не стала. Все это осталось между ними, королевой и Господом.
Мы с Фрэнсис молча сидели в комнате, точно в капелле над покойником. Она была теперь дважды вдова, а мне очень скоро предстояло стать вдовой в третий раз. Теперь мы были неразрывно связаны нашими судьбами. Как мужчины становятся братьями в битве, так и нас, женщин, крепкими узами связывает вдовство.
Мне не хотелось никуда выходить из дому, и я жила уединенно, как монах-отшельник. Дом и впрямь был для меня чем-то вроде монастырской кельи, где буквально все напоминало о смерти. Я застряла между двумя датами – каждый день отдалял меня от дня казни Роберта и приближал к казни Кристофера. Мы с Фрэнсис потихоньку разбирали и складывали вещи и принадлежности Роберта. Что-то она хотела сохранить детям на будущее, что-то раздать бедным, что-то оставить на память. Я попросила себе лишь один его миниатюрный портрет да диковинный маленький испанский образок с резным херувимчиком, который он привез из Кадиса.
– Кадис, – произнесла я, держа образок в руке и разглядывая позолоченные крылышки херувима. – Там он в последний раз был счастлив.
Я погладила ангельскую головку.
– У всех нас есть моменты, которые потом оказываются самыми счастливыми в жизни, – отозвалась она. – Но мы тогда думаем, что все лучшее еще впереди.
– А в вашей жизни, Фрэнсис, что было таким моментом?
Она перестала расправлять плащ, который собиралась сложить.
– Думаю, когда Роберт впервые обозначил свои намерения, – сказала она. – В моей жизни уже был один благородный рыцарь. Я не думала, что будет второй. Когда Филип погиб, мне было семнадцать, и я считала, что моя жизнь кончена. На самом же деле она началась лишь после того, как я вышла замуж за Роберта.
– Вы сказали, что и часа не проживете после его смерти, – напомнила я. – Что не сможете без него дышать. Однако же вы живете и дышите.
– Мы способны удивлять самих себя, – сказала она. – Каждый вдох приносит мне боль. Но я должна дышать, чтобы мои дети не остались сиротами.
Но больнее всего было узнать, что другим участникам мятежа удалось откупиться от казни. Графа Ратленда отпустили за двадцать тысяч фунтов, графа Бедфорда – за десять тысяч, а лорда Сэндиса, лорда Монтигла и лорда Кромвеля – за пять, три и четыре тысячи соответственно. Граф Саутгемптон, которого приговорили к смерти вместе с Робертом, все еще находился в Тауэре. Ходили слухи, что за него очень просила мать, и я была уверена, что в конце концов она заплатит за него огромный штраф и он выйдет на свободу. Строго говоря, эти люди считались заключенными и должны были считаться таковыми до тех пор, пока не будет выплачено последнее пенни штрафа, однако свобода была очень близка.
