– Это исключительно заразная лихорадка, хотя мы не знаем ее названия. Больной понадобятся силы, чтобы ей противостоять.
Силы. Но она в последнее время была совсем слаба. К этой дуэли она подошла неподготовленной.
– Не пускайте к ней молодых девушек, – сказал врач. – Хотя молодые менее уязвимы для этой лихорадки. Вы говорите, еще вчера вечером она была здорова?
– Да, – отвечал Чарльз. – Насколько она вообще была здорова.
– Что вы имеете в виду? – насторожился врач.
– Я сказал бы, что она с осени… прихварывала. Не знаю, как еще это описать. А потом еще этот переезд, да по холоду, да эта зима…
Я в очередной раз себя выругала. Я потащила сюда всех из опасения за свою безопасность, не думая об их безопасности.
«Но, – возразила я самой себе, – мы переезжали из дворца во дворец всю свою жизнь. Почему в этот раз что-то должно было пойти не так?»
– Еще утром она прекрасно себя чувствовала, – заверила я. – Когда я уходила, чтобы принять Сесила, она напевала себе под нос и собирала шитье.
– Возможно, она притворялась, – произнес врач. – Пыталась скрыть свое недомогание от вас.
– Если болезнь только начиналась, возможно, она пыталась скрыть свое недомогание от себя самой, – покачала я головой. – В конце концов, если бы мы укладывались в постель всякий раз, как только у нас где-нибудь кольнуло или стрельнуло, все постели в королевстве были бы заняты. Нет, ей, должно быть, стало плохо внезапно.
– И становится все хуже.
– Что вы имеете в виду? – воскликнул Чарльз.
– Я могу полагаться лишь на свои ощущения, но совершенно уверен, что лихорадка усилилась только за то время, что я находился в комнате.
– Может, ей нужно пустить кровь? – спросил Чарльз.
– Не думаю, что в ее случае это поможет. Я попрошу принести лед и натру ее, чтобы сбить жар. Нам повезло, что сейчас зима.
«Нам повезло». Если бы не зима, она не была бы теперь так ослаблена.
– Делайте все, что считаете нужным. Позвать кого-нибудь из других лекарей вам в помощь?
– Одна голова хорошо, а две лучше, – сказал врач. – Глупо в таких случаях отказываться от помощи. Я пойду посмотрю в своих записях, возможно, есть средства, которые я упускаю из виду.
Он откланялся и ушел.
Я обернулась к Чарльзу.
– Давайте пойдем к ней. – Остальные фрейлины опасливо зашевелились, но я велела им: – Пожалуйста, ждите здесь.
Кэтрин лежала на постели. Волосы ее слиплись от пота. Она была в сознании и при виде нас даже слабо улыбнулась.
– Простите меня, – прошептала она.
Мне пришлось подойти поближе, чтобы расслышать слова. Даже с расстояния в фут я ощущала, какой от нее исходит жар.
– Почему больные вечно извиняются? – сердито произнесла я. – Вы не совершили никакого преступления.
– Кроме того, что не могу служить вам, – сказала она.
– Вы прекрасно справлялись с обязанностями сегодня утром. И через несколько дней снова будете готовы к этому.
Она с усилием сделала вдох:
– Возможно, не так скоро.
– Кэтрин, у нас чудесные новости. Ирландская война окончена.
Она лишь молча взглянула на меня с таким выражением, будто не поняла моих слов. Или будто ей было все равно.
– О…
– Мы с Чарльзом вне себя от восторга. – Я бросила взгляд на ее мужа, бестолково топтавшегося у постели.
– Да, – пробормотала она, закрывая глаза. – Я очень за вас рада.
– Радоваться надо за Англию, – поправила я.
– И верно.
Глаза ее так и остались закрытыми.
Чарльз сжал ее пальцы, погладил по руке:
– Дорогая моя, откройте глаза.
Она попыталась, но веки ее, казалось, были налиты свинцом.
– Простите, – прошептала она. – Мне… нужно… поспать.
Я протянула руку и коснулась ее лба – горячего, как печка. Я отдернула руку.
– Боже правый! – воскликнула я (как можно быть настолько горячей и до сих пор оставаться в живых?). – Воды! Принесите воды!
Мы с Чарльзом вдвоем приподняли ей голову и попытались напоить, но она не могла ничего проглотить.
Меня охватил страх. Я обвела комнату взглядом, и мне вдруг померещилось, что в ее затененных углах притаилась тьма, готовая выползти и заявить свои права на Кэтрин.
– Давайте перенесем ее в боковую комнатку. Там ее никто не побеспокоит, – сказала я.
Как будто смена комнаты могла изгнать из опочивальни призрак смерти. Призвали слуг, кровать подняли и перетащили в маленькую комнату. Кэтрин провела там многие часы, смеясь и раскладывая мое белье и воротники.
Вернулся врач с полной бадьей льда и принялся растирать острыми ледышками ее руки и ноги. Одна тонкая сосулька оказалась просто идеальной для этой задачи: ее хватило целиком на одну ногу. Кэтрин стонала и вскрикивала: «Холодно, холодно, холодно!» – но не шевелилась.
Чарльз, стоявший у ее постели, разрыдался. Я взяла его за руку и вывела в большую комнату.
– Ей конец, ей конец, – плакал он. – Она перешла ту черту, из-за которой нет возврата. Она уже там.
– Нет, Чарльз! – яростно возразила я. – Дайте льду сделать свое дело. Когда я слегла с оспой, меня уже похоронили. Но я вернулась.
– Вам было двадцать девять. А ей уже под шестьдесят.
– Она сильная.
– Не такая уж и сильная, – снова покачал головой Чарльз. – Она многое от вас скрывала.
Из комнаты вышел врач:
