– Она слабеет. Я не могу напоить ее, а без этого она очень быстро потеряет с потом всю влагу.
– Что у нее? – воскликнула я. – Это потливая горячка?
– Не знаю, – развел руками врач. – Я никогда не видел ее своими глазами. Ее не было в Англии двадцать пять лет.
Он что, так молод? Зубы Господни, неужто мне служат одни дети?
– Но разве не она вызывает такой резкий упадок сил и сильнейший пот?
– Так говорят, – пожал он плечами.
– Некоторые выздоравливают от потливой горячки, – сказала я Чарльзу. – Я таких знаю.
– Немногие, – всхлипнул тот. – Болезнь собрала тысячную жатву в Лондоне, Оксфорде и Кембридже. Половину студентов выкосила.
– Может, это не потливая горячка. Может, она просто съела что-то не то.
Но я ела все то же самое и прекрасно себя чувствовала.
Кэтрин застонала за дверью, и мы кинулись в комнату. Постель насквозь промокла от пота, на простынях темнели влажные пятна.
– Ох, моя дорогая. – Я погладила ее скользкий лоб.
Я кормила Бёрли с ложки в его последние дни. Я видела Уолсингема на смертном одре. Но никогда я еще не видела коллапса такого стремительного и полного, как этот. За те несколько минут, что мы провели за дверью, Кэтрин стало намного хуже.
Прибыл молодой помощник врача, однако оба они могли лишь беспомощно стоять в ногах кровати.
– Давайте устроим ее поудобнее, – сказал один. – Нужно снова перестелить белье.
Я опустилась на колени перед кроватью. Если время ее на исходе, я должна использовать его, чтобы сказать все, что мне хотелось. Потому что «потом» может не быть.
– Моя дорогая компаньонка, моя кузина, прошу вас, не торопитесь уходить. – Я взяла ее за руку, горячую, как уголь. – Я стольких уже потеряла, я не могу потерять еще и вас.
Ее рука слабо сжала мою в ответ. Веки затрепетали и поднялись.
– Мои ноги куда-то ускользают. Меня затягивает вниз, в черную пропасть. Честное слово, я не хочу уходить. Помогите мне. Держите меня. Я хочу остаться здесь!
Я стиснула обе ее руки:
– Я держу вас. Держу. Я никуда вас не отпущу.
– Они тянут… тянут… я ускользаю…
Я усилила хватку:
– Нет, нет! Вы здесь. В постели. Вы лежите ровно. Никто никуда не ускользает. Это всего лишь дурной сон. – Я огляделась по сторонам. – Вы в комнате. Вы здесь. Прямо за нами водяной шкаф Харингтона, над которым мы так потешались. Он до сих пор тут. Все в точности так, как было. Ничего не изменилось.
Чарльз опустился на колени с другой стороны и своими большими руками стиснул ее локти:
– Я никуда вас не отпущу. Я держу вас. Я сильнее черной пропасти.
Ее глаза на некоторое время закрылись, и я почувствовала, как ее тело напряглось, как будто она пыталась оттолкнуться от крышки люка. Она сжала мои руки и прошептала:
– Меня зовут. Я должна уйти. Но я не могу. Я остаюсь здесь. Пошлите за подушкой.
– Нет, – сказала я. – Не выйдет.
– Она облегчит мой уход, – выдохнула она. – Я должна уйти, но это тяжко. Молю вас, окажите мне последнюю милость, привезите подушку.
Чарльз с озадаченным видом посмотрел на меня. Но я знала, о чем она говорит.
Если я пошлю за подушкой, это будет означать, что я смирилась с ее смертью. Но это была ее последняя просьба. Я поднялась, чувствуя боль в каждой косточке затекшего тела, и вышла в кабинет.
– Поезжайте к епископу Или, – велела я одному из гвардейцев. – Попросите у него черную кружевную подушку. Он поймет, о чем я говорю.
Черная подушка из Или. Ее сшила монахиня из этой деревушки, и, когда приближалась смерть, ее подкладывали под голову умирающему, а потом аккуратно вынимали. В тот миг, когда голова касалась матраса, душа отлетала от тела.
Через час подушку доставили. Я осторожно покрутила ее в руках. Подушка смерти. Но нет, она просто облегчала смерть. Она не могла ее призвать. Как некоторые дети с трудом приходят в этот мир, так и некоторым умирающим нелегко бывает его покинуть. И рождение, и смерть – трудный переход.
Подушка была небольшая, вся обшитая кружевом. Черным, как безлунная ночь. Я принесла ее в комнату и положила перед Кэтрин.
Ее запавшие глаза раскрылись, и она улыбнулась, как будто узнала подушку, хотя никогда не видела ее прежде.
– Моя дорогая подруга, – пробормотала она. – Я так долго тебя ждала и так страшилась. Иди ко мне.
Казалось, она не видит ничего, кроме подушки. Она смотрела на нее с таким благоговением, будто это был святой Грааль.
Мы с Чарльзом осторожно положили подушку под ее пропотевшую голову. Затем, после того как по очереди попрощались с Кэтрин и поцеловали в лоб, вместе ее вытащили. Ее голова упала на постель.
Она издала слабый вздох, приглушенный вскрик. А потом затихла, перестав дышать.
Я стиснула подушку, вцепилась в нее пальцами. Кэтрин была мертва.
В кабинете на моем столе лежали письма из Ирландии и Венеции, мой триумф дня, да что там – десятилетия. Но дела государственные и дела сердечные не пересекаются. Пройдет много дней, прежде чем я смогу снова о них думать.
Я не могла объявить при дворе траур, поскольку Кэтрин не была ни особой королевской крови, ни государственным лицом, однако же настроение у всех было траурное. Я облачилась в черное, но на душе было еще чернее.
