– Неплохо, – сказал он. – Хотя я задаюсь вопросом, способно ли любовное зелье подействовать столь быстро. И все же пьеса предназначена исключительно для нашего развлечения и не обязана быть правдивой.
– Фрэнсис, вы чересчур серьезны, – вздохнула я. – Надеюсь, вы намерены сегодня танцевать?
– Я ушиб палец на ноге. Не хочу, чтобы кто-нибудь на него наступил.
– Какая жалость. Тогда, может, хотя бы церемониальный межер?[19]
– Возможно, – наконец улыбнулся он.
Я обратилась к собравшимся с приветствием, и, как только договорила, в конце зала заиграли музыканты. Начали они совсем не громко, как будто боялись разрушить зыбкое волшебство, созданное декорациями. Однако потом гости разом загомонили, поднялся шум, и им пришлось переключиться на более задорные мелодии.
Я чувствовала себя сегодня странно дерзкой, как будто кто-то окропил мои веки зельем бесшабашности. Я подошла к Фрэнсису Дрейку, который стоял у одного из гобеленов, сцепив руки за спиной, и говорил с адмиралом Говардом и Джоном Хокинсом. Рядом с ними, отчаянно пытаясь изображать заинтересованность, скучала Кэтрин.
– Эй там, на борту! – воскликнула я, и все как по команде в смятении обернулись ко мне. – Я говорю «эй там, на борту», потому что вы наверняка обсуждаете корабли и мореплавания. Что еще могут обсуждать адмирал Хокинс и Эль Драко?
Опомнившись от неожиданности, они поклонились.
– Как хорошо вы их знаете! – со смехом сказала Кэтрин. – Я надеялась, что, присоединившись к разговору, смогу направить его в иное русло…
– Направить, женщина? – ухмыльнулся адмирал. – Ну, раз уж ты заговорила как рулевой, что еще нам делать?
– Моя добрая королева, адмирал завидует миссии, к которой мы с Хокинсом готовимся под вашим великодушным покровительством, – сказал Дрейк. – Мы были бы рады, если бы он смог присоединиться к нам.
– Дрейк, должен же кто-то остаться здесь и охранять нас, пока вы будете развлекаться в Карибском море.
– Развлекаться? – вскинул он бровь. – Это серьезное дело! И опасное – заплывать в пасть к испанцам.
– Для вас опасность – это игра, – сказала я. – Когда вы слишком долго находитесь вдали от нее, то начинаете чахнуть от тоски. Даже в обществе вашей прелестной молодой женушки в Девоне.
Впрочем, сейчас ее рядом не было. Возможно, она осталась дома. Он понурился, точно пойманный с поличным школяр, потом громко расхохотался.
Только вот он был уже далеко не школяр; движения его стали более медлительны, а фигура погрузнела. Ему было что-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью, но выглядел он старше. Возможно, виной всему был соленый морской воздух, выдубивший его кожу. Его кузен Джон Хокинс, которому уже перевалило за шестьдесят, был худощавым и стройным, но, даже если годы и пощадили его, их возраст нельзя было сбрасывать со счетов. Может, я делала ошибку, отправляя этих двоих в их-то лета на поиски сокровищ? Оба были самыми выдающимися мореплавателями своего времени, а Хокинс сконструировал корабли, благодаря которым Англия одержала победу над армадой в 1588 году, но они были… старики.
Они были… приблизительно моего возраста. Однако я себя успокоила тем, что полные опасностей путешествия в негостеприимные края сказывались на человеке куда больше, чем жизнь при дворе.
– Если мне суждено погибнуть, пусть это произойдет в бою с испанцами, – сказал Хокинс. – К тому же, кроме всего того золота, что мы принесли Англии, после нас останутся наши благие начинания – Чатемский сундук, фонд для вспомоществования увечным и престарелым морякам, и две больницы.
– Две? – переспросила я. – Я знаю только одну, связанную с Чатемским сундуком.
– Я только в этом году открыл больницу сэра Джона Хокинса, – с гордостью произнес тот.
– Тогда мне придется открыть склад испанских трофеев сэра Фрэнсиса Дрейка, – сказал Дрейк. – Но если серьезно, наши корабли сейчас снаряжают, припасы поставляют, и, как только рождественские праздники закончатся, мы выйдем в море.
Он посмотрел на меня и, точно прочитав мои мысли, добавил:
– Мы вас не подведем. Мы оба, Джон и я, в самом расцвете сил, и ни на суше, ни на море не найдется врага, который знал бы уловки, каких не знаем мы.
– До чего же я счастлива, Чарльз, что вы никуда не едете, – сказала Кэтрин мужу, явно его смутив.
Я оставила их подпирать гобелены и, обернувшись, обнаружила Хансдона, который все это время терпеливо меня ждал.
– Вам понравилось представление? – спросил он, сияя от радости. – Понравилось?
– Очень понравилось. – Кривить душой мне не пришлось. – Это было… несколько необычно, и тем не менее я до сих пор под впечатлением. Оно завладевает всеми твоими чувствами.
– Мы гордимся им. Позвольте мне представить вам Уильяма Кемпа, самого важного актера в постановке.
Актер, игравший ткача по имени Моток, с ослиной головой, поклонился мне.
– Ваша игра меня очаровала, – сказала я. – Мне не терпится увидеть вас в других постановках.
– Другой такой роли у меня никогда не будет, – признал тот. – Может, оно и к лучшему. Дышать внутри этой головы невозможно.
В подкрепление своих слов он заревел по-ослиному.
