Смерть Марло до сих пор оставалась для меня чувствительной потерей, как на сцене, так и в той скрытой от глаз области, в какой применял его таланты Уолсингем. Я ни на миг не поверила в историю о том, что он погиб в случайной драке, получив нож в сердце. Его спутники, все до единого промышлявшие шпионажем на разных хозяев, не случайно оказались в одно и то же время в Детфорде, где он погиб. Я была совершенно убеждена, что им поручили убить Марло. Но кто? Уолсингем докопался бы до правды. Но Уолсингем был мертв, а те, кто сменил его, являли собой лишь бледное его подобие. Я поежилась при воспоминании о позорной истории с так называемым заговором Лопеса, раскрытым неопытными и предвзятыми агентами.
Медленная музыка прекратилась, и музыканты заиграли куранту, зажигательный танец в быстром темпе. Клянусь всеми богами, этим вечером я буду танцевать! Никаких больше разговоров!
Где же Эссекс? Сегодня он со мной еще не разговаривал. Во время представления я видела его в первом ряду, сейчас же он стоял в темном углу, спиной ко всем, однако его невозможно было спутать ни с кем другим благодаря позе, превращавшей его высокую стройную фигуру в плавную волну. Его короткий плащ провокационно ниспадал с выставленного вперед бедра.
Он был полностью поглощен разговором с двумя моими фрейлинами, двумя Элизабет – Саутвелл и Вернон. Одна была высокая и белокурая, вторая маленькая, темно-рыжая и порывистая. Мне вдруг подумалось, что эти две как нельзя лучше подошли бы на роли в сегодняшней пьесе: Саутвелл была вылитая рослая и статная Елена, а Вернон – пылкая Гермия, которая, как ее описывали в пьесе, «была и в школе сущей ведьмой».
– Теперь Елизавет будет три, – произнесла я, напугав Эссекса, который не видел, как я подошла.
Он стремительно обернулся.
– Елизавета одна навек, единственная и неповторимая, – проговорил он, опускаясь на колено и целуя мне руку.
– Нет, вы своими словами оскорбляете этих прекрасных дам, юных и прелестных Елизавет, – возразила я, кивая на фрейлин.
Обе тут же поклонились, но я успела прочесть их мысли по глазам: Саутвелл попыталась отвести их, в то время как взгляд Вернон был прямым и дерзким, подобно аромату духов, который от нее исходил. Ее большие глаза, которые человек недобрый мог бы назвать выпученными, выдавали любовное томление, намекая на запретные удовольствия.
– Вы позволите мне украсть вашего кавалера? – спросила я фрейлин. – Я хотела бы потанцевать с лордом Эссексом.
Его лицо залил румянец удовольствия, – во всяком случае, я предпочитала видеть это именно так. Он предложил мне руку, и мы вместе вышли в центр зала. Все расступились, образовав широкий круг.
Куранта была громкая и ритмичная. Я не танцевала ее довольно давно, но сегодня мне страстно захотелось. Быть может, представление пробудило во мне голод, который, как я считала, остался далеко в прошлом? Счастливые любовники, бродящие по озаренному луной лесу в поисках возлюбленных, заставили меня острее почувствовать собственное одиночество. Их слова эхом звучали в ушах: «Проворней тени, мимолетней сна, короче молнии во мраке черном»… «Так быстро исчезает все, что ярко». Нужно хватать то, что болтается у тебя под носом, пока оно не упорхнуло.
Эссекс, мой мальчик, теперь уже мужчина. Мальчик, ставший мужчиной, не успела я оглянуться. Проворней сна, это уж точно. Я сама, когда-то такая же юная девушка, как Саутвелл или Вернон, теперь же «увядшая на девственном стебле», как говорилось в пьесе? Нет! Я была девственницей, но я не увяла. Пока не увяла. Я заглянула ему в глаза, ища в них признание, что я все еще женщина, а не царственная монахиня. И я увидела в них это уверение – во взгляде, полном такого голода, что он никак не мог быть притворным.
Я кружилась, я смотрела на мерцающие светильники, изображавшие звезды, я купалась в его обожании и в мысли о том, что по-прежнему способна разжечь в мужчине неодолимую страсть.
Танцы продолжались до тех пор, пока музыканты не выбились из сил, а небо за окнами не начало светлеть. Я была полна решимости не выказывать усталости, и впрямь я не чувствовала ни намека на нее, ибо возбуждение подпитывало мои силы. Мы ускользнули в королевские апартаменты, и я провела его сквозь анфиладу комнат, из большого зала для аудиенций в присутственный зал, из присутственного зала во внутренние покои, а оттуда наконец в святая святых – мою опочивальню, туда, где находились моя кровать, мое бюро и мой личный обеденный стол. Шаги наши замедлились. Он наклонился, чтобы поцеловать меня, как это происходило во снах, которые я помнила лишь смутно. Но, как и в этих снах, я отстранилась, пока он не обнаружил под маской фальшивой юности мою настоящую плоть. Я не хотела, чтобы кто-то раскрыл мою тайну. Пускай все так и остается лунным светом и иллюзией, как в пьесе, – фантазиями и эльфами.
Так было всегда, так должно оставаться и впредь. Я навсегда Глориана, королева эльфов, царственная жрица.
