Именно в Исприт удалился на покой император Диоклетиан, который, как всем известно, разделил Римскую империю на три части, а затем отдал правление триумвирату, члены которого рассорились и в результате поубивали друг друга, так же как убили и дочь Диоклетиана. Его сомнительная печать на политике региона держалась целое тысячелетие. Несчастный бывший император, который надеялся достичь баланса сил между разными враждующими фракциями, стал последним настоящим наследником власти Цезаря. Теперь древняя империя держалась лишь благодаря приверженцам Карла Великого, которого короновал сам Папа, сделав императором Священной Римской империи. Трансформация их жажды добычи в идеал рыцарства привела к необычайной экспансии, завоевания которой, нередко под знаменем религиозных реформ, не прекратились бы, пока они не завладели бы всей Землей. Норманны уже навязали свой надменный и эффективный феодализм большей части Франции и Англии. Они, в свою очередь, распространят эти методы по всему миру. Мнения в Риме сходились на том, что неуправляемые саксы и англы нуждаются в сильной руке герцогов Нормандии: она превратит их в нацию, которая однажды сможет противостоять власти императора Священной Римской империи.
В монастыре я в обмен на гостеприимство поделился самыми свежими сплетнями. Разумеется, меня не слишком интересовал их мир, лишь то, что так или иначе было связано с моими поисками. Но в тавернах много болтают, и странникам вроде меня, кого обычно сторонятся, часто приходится этим пользоваться. Меня мало интересовали подробности человеческой истории. Она была слишком грубой и примитивной в сравнении с моей, я все еще оставался мелнибонийцем и ощущал свое превосходство над смертными в большинстве убеждений.
С моей помощью граф Улрик получил возможность лично увидеть превращение своего клана в народ: он видел мои сны, словно они были его собственными. Он видел мой сон так же, как видел его я. Но он не прожил мой сон, как я, и, скорее всего, запомнил намного меньше. Что ж, сколько он выбирает помнить – это его личное дело.
Почти осеннее солнце на удивление сильно напекло голову, покрытую шлемом, и я вдруг начал замечать, что местность сильно изменилась. Скалы стали острее, обрывы спускались террасами, ручьи текли на дне глубоких ущелий, наполняя их неземными звуками. Я определенно вступил в Сад дьявола. Лошадь с трудом шагала по глинистой скользкой породе.
Суровый пейзаж был удивительно красив. Здесь почти ничего не росло. Лишь изредка доносился бодрящий сосновый запах. Огромные известняковые скалы сверкали в лучах солнца. Тропы тут были весьма коварны. Полные жизни узкие реки текли вниз по бурным порогам и низвергались водопадами среди валунов причудливой формы.
Солнце отбрасывало густые резкие тени на мощные сверкающие утесы, поднимающиеся под самое небо. Проплывающие мимо облака вдруг превращали льдисто-голубые под ярким солнцем озера в листы ослепляющей стали. Небольшие заводи среди камней переливались цветами нежными, словно кораллы. Рощицы темно-голубых сосен и крепких дубов поднимались на редких участках почвы. Не раз я слышал, как с шуршанием осыпаются камни, потревоженные горными козами. Древние скалы крошились. Трещины занимали папоротники и кипрей. Ландшафт показался мне знакомым: в детстве я как фон Бек проводил здесь каникулы с семьей, наша вилла стояла на берегу. Местность напоминала и далекие земли Мелнибонэ, где фурны, наши союзники-драконы, построили свой первый великолепный город из огня и камня.
Стало еще жарче, ярко-синее небо раскинулось над головой. Меня вдруг охватила невероятная тоска. Не слишком приятное ощущение, будто чей-то разум пытается вторгнуться в мои мысли – не я сам, не другая моя инкарнация, проникшая в этот сон, а иной разум, гораздо старше и весомее моего. Отчего-то я сразу подумал о Му-Урии, в памяти ожили образы и воспоминания о том, что, по всей видимости, пока еще не случилось в истории этого мира. Мне стало неловко, ведь я привык полностью контролировать себя в любых обстоятельствах. Мой конь Соломон тоже занервничал, проникшись настроением хозяина. Мне захотелось убраться отсюда, и как можно скорее. Но мы продолжали продвигаться на запад, конь с легкостью находил тропу. Серые комья летели из-под копыт. Иногда нам приходилось цепляться за скалы, словно ящерицам, и смотреть, как вниз уходит почти отвесный спуск, а под ним плещется странного цвета вода.
В ту ночь я разбил бивак в пещере, сперва убедившись, что это не медвежья берлога. Люди здесь тоже не останавливались – в здешних местах человек не прокормился бы.
Я поднялся рано утром, напоил и накормил Соломона, оседлал его, навьючил переметные сумки, сменил шлем на капюшон и вновь восхитился сверхъестественной красотой долины. На дальнем конце ее виднелось широкое блестящее озеро.
