Въ настоящее время ожидаютъ отъ науки разршенія многихъ философскихъ вопросовъ. Трудно сказать къ какому заключенію придетъ наука; но я твердо врю, что она избрала лучшій путь для достиженія истины — путь анализа. При настоящемъ положенія знанія, наука еще не выработалась на столько, чтобы дать намъ объясненіе на эти вопросы. Мы допускаемъ, что физіологія, не смотря на множество противорчащихъ истинъ, можетъ дать намъ нкоторое понятіе о человк; мы видимъ, что геологія, при всемъ обиліи гипотезъ и догадокъ все же открываетъ отдаленную перспективу происхожденія жизни. Тмъ не мене, точныя науки до сихъ поръ еще не открыли ни одной изъ тхъ первичныхъ причинъ бытія, которыя наиболе привлекаютъ любопытство юношескаго разума. Люди науки возражаютъ, что этими вещами нечего и заниматься, такъ какъ он никогда не будутъ постигнуты человческимъ разумомъ; что знаніе иметъ свои границы. Но неужели опытъ нсколькихъ тысячелтій можетъ опредлить границы нашего возрастающаго развитія? Но опустивъ завсу надъ неизвстнымъ мы не усыпимъ пытливость человческаго ума. Я не знаю слабость ли это или сила человка, но онъ не легко примиряется съ невжествомъ. Нтъ спора, что было бы очень легко избавиться отъ мучащихъ насъ вопросовъ, признавъ ихъ неразршимыми. Все живущее стремится развиваться, но изъ всхъ органическихъ существъ, только одинъ человкъ стремится возвыситься мыслію надъ матеріальными нуждами. Какъ бы ни называли это стремленіе — религіознымъ инстинктомъ, исканіемъ идеала, во всякомъ случа потребность его существуетъ. Я не вижу какая выгода можетъ заключаться въ стараніи подавить его искуственнымъ презрніемъ. Кто можетъ вырвать это стремленіе изъ поэтическихъ душъ? Влеченіе туда, за предлъ познаваемаго — принадлежность человческой природы. Въ прав ли мы считать обманчивыми и призрачными предметы, преслдуемые вашею мыслью и отрицать ихъ только потому, что они не поддаются вашему званію. Вы желаете освободить человческую мысль отъ суеврныхъ ужасовъ и практическаго лицемрія — въ добрый часъ! Но стремленіе духа, занявшее себ обширное мсто въ исторіи человчества, должно занять таковое — же и въ воспитаніи юношества.
Ты видишь, что философія должна сохранить свое существованіе на ряду съ положительной наукою; та и другая весьма далеки ютъ того чтобы исключать другъ друга; напротивъ: он взаимно помогаютъ другъ другу. Многіе изъ тхъ, кто желаетъ подавить любовь къ наук, безсознательно повинуются естественной потребности мщенія. Въ послднее время мы видимъ философовъ и пастырей, которые вдаются во всякія несправедливости, извращая совсть, и одваютъ ее въ такую чудовищную форму, что духъ совершенно исчезаетъ за этой формой. Это вызвало реакцію.
Другіе упрекаютъ мистическіе философскіе ученія въ томъ, что объясненія ихъ системы міра, борьбы добра и зла, подчиненія и свободы воли, неудовлетворительны. Но во всякомъ случа было время когда мистическая философія подняла человческую мысль на высоту, смягчила общественные нравы, дала жизнь произведеніямъ искуства. Все это подлежитъ еще изслдованію;" но какъ. бы то ни было, невозможно уврять, что движеніе мысли, реформировавшіе почти цлый свтъ, не имли причины своего существованія.
Я совтую теб еще относиться какъ можно серьезне къ изученію христіанскаго ученія, и изслдовать его въ самомъ его источник. Евангеліе христіанства вовсе не похоже на то, которое исповдуетъ католицизмъ. Христосъ постоянно отказывался отъ соблюденія обрядностей; онъ навлекалъ на себя порицаніе еврейскихъ учителей безпрестаннымъ нарушеніемъ субботъ, постовъ, обычая омовенія рукъ передъ трапезой и прочихъ формальностей закона. Не удивительно, что совсть человческая содрагалась передъ нкоторыми евангелическими правилами. Христосъ проповдовалъ людямъ величіе малыхъ, достоинство слабыхъ, должное уваженіе къ дтямъ, прощеніе гршницамъ. Гд мы найдемъ боле трогательное сочувствіе къ страждущимъ, къ униженнымъ, къ отверженнымъ? Съ другой стороны, гд найдутся боле энергическія проклятія гордын и эгоизму тхъ, которые желаютъ возвыситься на счетъ ближняго? Другъ бдняковъ и самъ бднякъ, Христосъ-только богатыхъ преслдуетъ своими угрозами и ужасающими притчами. Только одна чудовищная ложь могла изъ такой морали, создать такую религію какъ католицизмъ, которая освящаетъ въ націй дни различіе сословіи, привилегію рожденія и крайнія неровности состояній. Общества, исповдующія подобно христіанство, въ сущности никогда не были христіанскими.
