Каждый день я все боле и боле убждаюсь въ трудности возложенной на меня обязанности. Эта система дйствій требуетъ знанія, котораго во многихъ случаяхъ недостаетъ у меня. Однако я продолжаю быть убжденной, что это единственное средство образовать характеръ Эмиля. Жизнь безъ тебя — пустыня, которую я стараюсь наполнить великимъ долгомъ; отъ всхъ моихъ разбитыхъ надеждъ у меня остался только нашъ ребенокъ. Я привязываюсь къ нему съ отчаяньемъ утопленника, хватающагося за соломенку. Я люблю его за его самаго и за тебя. Страшная мысль омрачаетъ свтъ моей драгоцнной привязанности: если, не смотря на вс наши усилія, этотъ ребенокъ измнитъ со временемъ нашей святын, если онъ отвергнетъ идеи своего отца, если онъ пренебрежетъ твоими принципами и страданіями цлой твоей жизни…. О Боже! Я его…. Нтъ, я себя убью! Но это невозможно неправда-ли? Разгони хоть однимъ словомъ страхъ, смущающій меня до глубины сердца!
Я вполн цню, милая Елена, силу твоей любви ко мн, но не могу раздлить твоихъ опасеній. Хотя я и отецъ Эмиля, но я не считаю себя въ прав требовать, чтобъ онъ былъ моимъ ученикомъ. Кто можетъ похвалиться, что онъ постигъ безусловную истину, даже если онъ добросовстно стремится къ ней и думаетъ, что страдаетъ за нее? Безъ сомннія, мн было бы очень больно, еслибы Эмиль не раздлилъ, современемъ, моихъ убжденій, но кто же былъ' бы виноватъ въ томъ? Скоре я, нежели онъ. Это значило бы, что я или не съумлъ передать ему своя идеи, или что онъ не нашелъ въ нихъ безусловной истины; но къ чему намъ думать о будущемъ — дло идетъ о настоящемъ.
Ты говоришь, что Эмиль любопытенъ; это хорошій знакъ. Но если онъ будетъ спрашивать тебя о вещахъ, которыхъ ты сама не знаешь, признайся ему откровенно въ твоемъ невжеств. Большинство родителей и школьныхъ учителей поступаютъ совершенно иначе, они находятъ отвтъ на каждый вопросъ. Не думаютъ ли они, что этимъ пріобртутъ власть надъ умомъ своего воспитанника? Боже упаси! Ты не должна прибгать къ этому опасному средству для того, чтобы имть вліяніе на Эмиля. Я сказалъ, что это средство опасно и стою на своемъ. Пріучая дитя думать, что все въ мір извстно и разъяснено, его пріучаютъ къ лности мышленія! Для чего ему трудиться самому искать и наблюдать, если ему внушатъ убжденіе, что есть наука, которая можетъ разршить вс его сомннія? Напротивъ того, признаваясь Эмилю, что ты не достаточно думала о какомъ нибудь предмет для того, чтобъ составить объ немъ понятіе, ты научишь его съ ранней поры, что точное знаніе есть плодъ личнаго труда и изслдованія. Какой отвтъ можетъ сравниться съ этимъ урокомъ?
Сверхъ того, родителя или воспитатели, присвоивая себ какую-то непогршимость, рискуютъ не достичь своей цли. Если, впослдствіи, воспитанникъ подмтитъ, что превосходство его первыхъ учителей было ложно, его вра въ нихъ разомъ будетъ подорвана я довріе, которое старались внушать ему, безвозвратно изчезнетъ.
Скептицизмъ, котораго я боюсь для Эмиля — не разумное недовріе свойственное тмъ, которые научившись съ раннихъ поръ анализировать и сомнваться, но болзненный скептицизмъ тхъ, которые перестали врить въ жизнь.
Догматическій тонъ нашей системы обученія, соотвтствуетъ, вполн характеру нашихъ общественныхъ учрежденій. Когдацерковь и правительство взялись думать за народъ, то естественнымъ послдствіемъ такого порядка является цлый рядъ понятій, опредленныхъ властью и назначенныхъ для распространенія, усвоеніе которыхъ становится обязательнымъ для дтскаго ума. Этотъ рядъ понятій можетъ быть непроницаемъ для человческаго разума, онъ не допускаетъ анализа и потому не можетъ не имть отупляющаго вліянія на умъ ребенка. Эта насильственная метода управляетъ воспитаніемъ и во всхъ отношеніяхъ. Этотъ прекрасный порядокъ вещей ведетъ прямо къ порабощенію мысли. При такой мертвящей дисциплин, трудъ воспитанника ограничивается едва ли не исключительно упражненіемъ памяти. Бдный мотылекъ, задушевный педантизмомъ и авторитетомъ вковъ, ему не расправить свои крылья.
