Афинская цивилизація имла множество прекрасныхъ сторонъ и я бы очень желалъ, чтобы Эмиль проникся къ ней искреннимъ удивленіемъ; но я бы вовсе не желалъ, чтобы онъ дался въ обманъ собственному энтузіазму. Какое презрніе къ рабамъ! За исключеніемъ двухъ трехъ протестовъ, вырвавшихся изъ глубины возмущенной человческой совсти и дошедшихъ до насъ сквозь мракъ временъ. Какое отсутствіе состраданія къ несчастнымъ и побжденнымъ! Сколько народностей, принесенныхъ въ жертву! Кому было тогда дло до уменьшенія страданій большинства. Трудъ, считавшійся годнымъ только для невольничьихъ рукъ, не давалъ никакихъ правъ. Поверхность этого общества, безспорно, была изумительно хороша: искуство, поэзія, героическая улыбка боговъ — проливали на этотъ счастливый народъ весь роскошный свтъ идеала; но загляните же на дно!
Римская исторія далеко ниже греческой. И это было не потому, чтобы Римъ не народилъ великихъ людей; но онъ слишкомъ преклонялся передъ силой и поплатился за это; поработивъ остальные народы, онъ кончилъ тмъ, что поработился самъ. О завоевательный народъ, показавшій міру неизбжныя послдствія завоеваній, кого предостерегъ или исправилъ ты своимъ примромъ? Вс восхищаются твоими подвигами; но кто даетъ себ трудъ изслдовать причину твоихъ несчастій, чтобы излечиться отъ страсти къ завоеваніямъ?
Открывая Эмилю изученіемъ латинскаго и греческаго языка источникъ древнихъ литературъ и исторіи я, конечно, имю въ виду расширить его умственный кругозоръ; но еще боле занимаетъ меня нравственный законъ, который онъ почерпнетъ изъ этого изученія. Примры нравственнаго мужества, безкорыстія и патріотизма гораздо громче говорятъ сердцу юноши, чмъ всевозможныя нравоученія. Въ самомъ энтузіазм уже кроется источникъ самоотверженія; онъ влечетъ насъ къ тому, что вн и выше насъ самихъ, онъ отршаетъ насъ отъ нашего себялюбія, и заставляетъ сливать вашу собственную личность съ тми, кто дйствительно жилъ не даромъ. Я бы не могъ возлагать никакихъ надеждъ на воспитанника, котораго ничто не приводило въ восторгъ. Лишь въ томъ есть искра божественнаго огня, на комъ не скользитъ безслдно лучь нравственнаго величія другихъ, Античныя добродтели еще сильне добродтелей современныхъ, овладваютъ воображеніемъ, въ силу той энергіи и того принципа, которые присущи ихъ вншнимъ проявленіямъ. Будучи отдалены отъ насъ вками, поступки римлянъ и грековъ, благодаря этому разстоянію и чудеснымъ дополненіямъ именно принимаютъ черты, которыя, быть можетъ, преувеличиваютъ ихъ дйствительное значеніе, но которыя тмъ боле упрочиваютъ за ними удивленіе молодежи. Вотъ почему я многаго ожидаю отъ вліянія древнихъ на идеи и характеръ моего сына.
Но я, въ тоже время, очень хорошо сознаю, что не все достойно удивленія въ тхъ примрахъ, которые они намъ завщали. Сципіонъ, подавляющій Аннибала и разрушающій Карагенъ, вовсе не такой герой, какого я желалъ бы выставить образцомъ для Эмиля. Вс мои усилія, напротивъ, клонились бы къ тому, чтобъ дать ему понять, что пораженіе понесенное изъ уваженія къ чувству справедливости стоитъ несравненно выше успховъ оружія и что истинная слава неразлучна съ величіемъ души. Знаешь ли, сказалъ бы я ему, когда Римъ дйствительно побдилъ Карагенъ? Онъ побдилъ его въ тотъ день, когда Регулъ врный своей клятв, не взирая на настоянія друзей своихъ, жены и дтей, одинъ снова отправился въ Африку. Онъ зналъ что идетъ на смерть, и между тмъ, все таки шелъ. Римская честность въ этотъ день показала себя выше честности пунической. Все остальное было лишь дломъ времени; Карагенъ долженъ былъ погибнуть.
Римская республика въ лучшія свои времена представляетъ намъ, безъ сомннія, много возвышенныхъ и благородныхъ характеровъ. Но то ли мы видимъ въ эпоху ея упадка? Объясняя Эмилю причины успховъ диктатуры, я обращалъ бы вниманіе его именно на отсутствіе гражданскихъ доблестей. Я на опасаюсь вншнихъ опасностей, которымъ можетъ подвергаться свобода, мн не страшны Тарквиніи, ни Порсены у воротъ Рима, пока существуютъ Муціи Сцеволы. Чего я всего боле опасаюсь въ судьбахъ народовъ — это приниженія общественной совсти.
Тираны — въ насъ какихъ и тутъ-то противъ нихъ и надо бороться. Къ чему послужило Бруту и его сообщникамъ убійства Цезаря? Язва цезаризма была въ самомъ сердц Рима.
Ты, замышляющій вырвать власть изъ рукъ диктатора, вырви прежде изъ собственнаго сердца высокомріе патриція, вырви, если можешь, изъ души твоихъ согражданъ пороки и слабости, призывающіе диктатора. Безъ этого подвиги личной энергіи быть можетъ и составятъ блестящую страницу въ исторіи, быть можетъ. они и отсрочатъ на немногіе годы роковую развязку, но они безсильны поднять страну.
