— Ты всегда была самой особенной, Эмма. Просто я был слепым глупцом и не хотел видеть очевидное.
Я только открыла рот, чтобы ответить, но он успел первым. Раковину он аккуратно убрал в резную деревянную шкатулку, которую я даже не заметила, — и в следующее мгновение его губы накрыли мои.
Поцелуй был теплым, глубоким, в котором прятались и покаяние, и желание, и тишина тех бесконечных ночей, когда он мечтал быть рядом.
Так целовал только Итан Харрис. Ласково. Нежно. До самого сердца.
Осень в нашем городе не пахнет яблоками и корицей. У неё свой аромат: влажная пыль, старая штукатурка, теплый камень после дождя.
Я стояла на балкончике и наблюдала, как по колеям хлюпает грязь, повозки буксуют, а пешеходы ругаются. И вот, наконец-то… Знакомый экипаж мистера Родригеса остановился у самого дома, дверца жалобно скрипнула, выпуская своего пассажира.
Один из самых уважаемых и молодых докторов Нового Орлеана. Тёмный костюм уже изрядно измялся за день, шляпа отдавала каплями недавнего ливня, а взгляд скользнул по особняку, будто что-то выискивая.
Нашёл почти сразу. Голубые глаза безошибочно зацепились за меня, его губы тронула улыбка, а потом мужчина снял шляпу и картинно поклонился.
Иногда его называли ведьмаком. Или контрабандистом. Или тем самым молодым доктором, по которому всё ещё вздыхали замужние аристократки. Даже шрам Итана, которого он так стеснялся, добавлял ему мужественности и породил с десяток легенд.
Кто-то шептал, что он получил его, спасая ребёнка с тонущего судна. Другие — что на островах, из-за того, что соблазнил дочь одного из вождей.
Мы с Итаном над подобными нелепицами только посмеивались. Меня больше не задевали слухи, которые так старательно передавала Джоан. Скорее забавляли, оставляя разве что легкую улыбку. Я верила мужу, как самой себе… а порой даже больше.
Пусть за его спиной звучит шепот — мы всё равно будем знать правду.
К сожалению, шептали не только о том, как он получил свою боевую отметину. Чем больше пациентов желали лечиться у моего мужа, тем чаще звучали другие сплетни.
Итан исцелял слишком быстро, слишком нестандартно — и слишком многих.
Слова «магия» и «запрещённые настойки» начали звучать всё отчетливее, и это уже не казалось забавным.
Итан вовремя понял, что слишком много исцелений вызывает не благодарность, а тревогу. Что даже лучшее лекарство становится опасным, если его не понимают.
Пришлось умерить пыл. Отказаться от некоторых пациентов. Убрать с чемоданчика почти все волшебные настойки.
Некоторые слухи — это не просто звук. Это тень. А в нашем городе, где слишком часто стреляют по теням, мы не могли позволить себе ни единого неверного шага.
Тем более — с ребёнком на руках.
Итан называл это «вынужденной дипломатией». Я — заботой о семье.
Как только муж скрылся в тени балкона, я вздохнула и оперлась на трость. Она стала частью меня — почти как кольцо на пальце. Иногда я злилась, что не могу, как раньше, выбежать к нему навстречу и напроситься на поцелуй. Иногда — благодарила, что вообще могу ходить.
Ходить без помощи было тяжело, но я не жаловалась. Эта боль — часть моей истории. Как шрам Итана. Как седина в волосах отца.
Дойдя до лестницы, я услышала детский писк. Кажется, моего мужа уже встречают — и не только поцелуями.
Во дворе было шумно: Итан пытался удержаться на ногах между Бет и Роландом, которые играли в догонялки и решили повиснуть у него на шее.
Двое — против одного. Муж картинно изобразил усталость, откинул чемодан, смешно скривился и упал на колени, поднимая руки вверх.
— Сдаюсь, мои юные пираты! А теперь дайте хотя бы вымыть руки, — произнёс он и снова посмотрел на меня.
Улыбнувшись, он подмигнул и кивнул в сторону комнаты, намекая, что спускаться не стоит. Обычный жест означал, что свой поцелуй я всё-таки сегодня получу. Настоящий, а не приличный чмок в лоб при свидетелях.
Дети принялись носиться по двору. Отец снова вернулся к своей газете, а Итан направился к лестнице.
Это даже к лучшему — перед ужином я хотела не только получить то, чего ждала с самого утра, но и кое-что обсудить.
— Я безумно соскучился по тебе, родная, — прозвучал голос за спиной, а потом талию обхватили горячие ладони.
Итан пах своими настойками, дождём и чуточку морем. Теперь он всегда так пах. Словно, решив завязать с плаваниями, навсегда сохранил в себе часть океана.
Я больше не ревновала. Смирилась с тем, что какая-то часть его души всегда будет принадлежать не мне. Зато оставшаяся — теперь моя. Целиком и навсегда.
Горячие губы скользили по коже, руки крепко прижимали меня к уже обнажённой мужской груди, и по телу прокатилась волна знакомого желания.
— Итан, я тоже соскучилась… но отец и дети. Они будут ждать нас к ужину, — прошептала я, наклоняя голову и приспуская платье с плеча.
Итан тихо засмеялся, очертил дорожку поцелуев и принялся расстёгивать пуговицы платья.
— Это звучало бы убедительнее, если бы ты не помогала мне себя раздевать, жена, — промурлыкал он, касаясь губами уха.