Правда, очень быстро поняла, почему аристократки редко соглашались на подобное. Первые несколько дней это была настоящая пытка — ни уловки мужа, ни советы Роситы не помогали.
Со временем, я привыкла к покалыванию в груди, к тому, что нельзя затянуть корсет и приходится менять мокрую на груди рубашку. Однако не уверена, что решилась бы на это снова, без крайней необходимости.
Утешало одно: теперь Итан был не за стенкой, а рядом, и, видя, как я морщусь от боли при каждом кормлении, обещал помочь.
— Малышка спит, — объявил он, устраиваясь рядом.
Он сам укладывал Элизабет и даже приносил её мне на ночные кормления. Это значительно облегчало жизнь. Нога всё так же ныла, а чёткого ответа от мужа я так и не получила. Впервые Итан оказался не готов и даже не стал ничего обещать.
— Прости, малыш, но я не стану тебе врать. Всё, что мы можем — снимать боль. Остальное в воле Всевышнего. Ты точно сможешь ходить, но не уверен, что так же, как прежде, — виновато посмотрел на меня муж.
Сказать, что я расстроилась — ничего не сказать. И дело было не только в боли. Я хромала — противно, неровно — и ужасно этого стеснялась.
А Итан в следующий месяц, словно пытаясь извиниться за то, что не может помочь, опекал меня с особым рвением. Даже отец иногда посмеивался, что если бы муж мог, он бы всё время носил меня на руках.
Мне было не до смеха. Неловко. Тяжело.
А ещё — я снова чувствовала себя эгоисткой. Хромота и боль в груди — такая незначительная плата за возможность видеть свою малышку. Видеть, как она растёт, улыбается, хлопает своими темными ресничками и изучает меня так, будто я — весь её мир.
Ради этого стоило терпеть.
Стоило стерпеть боль, неудобства и хромать по лестнице, вместо того чтобы летать, как юная стрекоза.
Пока я убеждала себя, что боль — это терпимо, Итан пытался помочь. А если отвар не помогал — отвлекал. И та часть, где муж меня особенно старательно отвлекал… пожалуй, компенсировала все неудобства.
Сегодня отвар от боли снова не помог. Спустя час ворочания в постели Итан мученически вздохнул, повернул меня на спину и навис сверху, опираясь на локти.
Его тёплая ладонь скользнула по бедру — осторожно, будто спрашивая разрешения. Я не отстранилась.
Он принялся отвлекать — так, как умел только он.
Поцелуй лег чуть выше пупка. Затем — ближе к ребрам. Его дыхание обжигало кожу, а губы, мягкие и влажные, будто чертили на ней неведомые знаки.
Я закусила ладонь, чтобы не застонать.
Грудь заныла, будто сама вспомнила, как много ей пришлось вынести. Итан склонился ниже и замер, не решаясь идти дальше.
— Итан, — прошептала я, умоляя о том, что нам пока не позволено.
Несколько долгих секунд он просто смотрел на меня, а потом медленно поднялся поцелуями выше — к ключицам, к шее. Его губы касались кожи с трепетом, будто каждый раз прощались. И только потом он заглянул в глаза — близко, глубоко, до дрожи.
— Ещё совсем немного, Эмма… Поверь, я хочу тебя не меньше, — задыхаясь, прошептал он.
Я знала. Ощущала это — и ночью, когда он прижимался ко мне, и в такие вот моменты «отвлечений».
Его рука замирала на талии, взгляд скользил по телу, будто он боялся сорваться. Сейчас он гладил мою измученную кормлением грудь — осторожно, с нежностью, будто извиняясь за своё желание.
— Настойка не помогает? — спросил он, запахивая мою рубашку.
— Не особо. Учитывая, через что ей приходится проходить… Тебе пока лучше держаться подальше, — выдохнула я, не желая врать.
Когда он касался там губами, это было больше приятно, чем больно. Но именно в этом и крылась опасность — стоило ему продолжить, я бы уже не остановила ни себя, ни его.
А дразнить мужа, которому хотелось большего, казалось несправедливым.
Итан обреченно вздохнул, мазнул губами у виска и устроился рядом, обнимая за плечи.
Я ощущала его желание каждой клеточкой. И всё равно не могла ничего дать — ни ему, ни себе. Только дыхание. Только тепло. Только несколько вот таких мучительно-сладких моментов.
Какое-то время я просто лежала в его объятиях, слушая, как мерно бьётся сердце. Итан засыпал почти мгновенно, а я наслаждалась его горячим дыханием на макушке.
Как назло, стоило немного задремать, как платье снова стало влажным.
Малышка Бет вот-вот проснётся, и тело уже готовилось исполнить свою новую роль. Я пошевелилась, пытаясь отодвинуть влажную ткань от груди — Итан заворочался рядом, просыпаясь.
— Долг зовет, — попыталась я пошутить, отстраняясь.
Итан вздохнул, сел, растрепал волосы, пытаясь окончательно проснуться.
— По поводу долга, Эмма… — сонно произнёс он, шаря рукой по кровати в поисках рубашки. — У меня на примете уже есть несколько женщин. Утром нам нужно это обсудить, — тихо добавил, и всё внутри сжалось от страха.
Слова, произнесенные почти равнодушно, как о чём-то обыденном, вонзились прямо в грудь. Я застыла. Мысли поплыли, будто кто-то выбил почву из-под ног.
Женщины. Несколько. Обсудить.
Вспомнились его слова о долгом плавании, желание, которое я постоянно ощущала ногой, и тяжёлые вздохи, когда приходилось отстраняться. Упоминание каких-то женщин натолкнуло на весьма красочные воспоминания о борделе.