– Тс-с! – Эверт приложил палец к губам. – Давай-ка найдем другое место для разговоров. А то с твоими сомнительными рекомендациями я уже начинаю опасаться за свою честь. Вон та пожилая мэм, например, как-то плотоядно на меня смотрит.
И правда, одна дама с большим интересом смотрела в нашу сторону. Не удивлюсь, если это главная местная сплетница. А щеки и уши горели от стыда. Да, Эмма, поздравляю, ты опять села в лужу!
Я молча плелась за жертвой моих подозрений. Карты! Демонова кочерыжка! Эмма, опять ты начиталась дурацких романов! А все же «братец» мой тот еще прохвост! Карты и дар менталиста… Это несовместимо!
У магов ограничений больше, чем у простых людей. Менталистов и эмпатов это касается в первую очередь. Им нельзя использовать свой дар на людях без соответствующего разрешения, пить спиртное, а также играть в азартные игры. И если запрет на горячительные напитки защищает разум окружающих, то последнее табу бережет исключительно их кошельки. Слишком уж велико преимущество магов разума перед остальными – и наделенными даром, и нет. Поэтому в залах, где идут серьезные игры, обязательно присутствуют проверяющие, чтобы не один менталист туда не просочился. Ну а если маг разума может скрывать свою ауру иллюзией, то для него открываются весьма заманчивые перспективы. Рискованные, правда.
– Жулик, – буркнула я себе под нос, но Диксон услышал.
– Отрадно видеть, что я расту в твоих глазах. Несколько мгновений назад меня вообще считали непонятно кем.
– Надо было сразу сознаваться в своих грехах, чтоб не приписывали чужих.
Молодой маг остановился, убедился, что поблизости никого нет, и лишь после этого продолжил наш разговор.
– В чем я должен был сразу признаться? В том, что не слишком чист на руку? Так я вне закона с самого рождения. Да, время от времени я не веду себя как пай-мальчик, но, повторяю, тебе это ничем не грозит, – голос его был спокоен, слишком спокоен для того, кому слова даются легко. Наверное, если бы он кричал, злился или сыпал остротами, я принялась бы с ним спорить, но эта сдержанная речь меня обезоружила.
– А в синематографе, эта Мусечка? – после недолгого молчания я решилась все-таки спросить о даме в изумрудах.
Эверт озорно улыбнулся, и напряжение между нами вдруг исчезло. Словно тучи разошлись, и в просвете между ними показался лучик солнца. Не улыбнуться в ответ было совершенно невозможно.
– О, ее я еще не скоро позабуду, – он продолжил путь, увлекая меня за собой. – Ее очередной супруг, перешедший в разряд бывших из-за шашней с молоденькими барышнями, подарил ей фамильное ожерелье своей маменьки. После развода он захотел его вернуть, но Мусенька, не будь дура, опередила его: устроила скандал и заявила, что он выкрал у нее это ожерелье, а теперь хочет отсудить побольше денег. В итоге он нанял меня, чтобы я разузнал, где же «эта бессердечная женщина» прячет драгоценности. Так как мэм особенно благоволила к щеголеватым прохвостам, пришлось в такого и нарядиться. Думал, позволю даме выговориться, наведу на нужные мысли, покопаюсь у нее в голове аккуратно. Кто ж знал, что этот хлыщ так придется Мусеньке по сердцу, что она вывесит ожерелье прямо на витрину, – Диксон изобразил руками пышный дамский бюст, – и рванет в атаку! Пришлось срочно отправлять заказчику весточку и держать оборону – в синематографе, потом в ресторации, пока туда совершенно случайно не зашел ее «крайний муж» в компании полицейского.
Я уже искренне хохотала, так живо описывал все молодой маг.
– А наша встреча! – я вспомнила «Жоню» и снова покатилась со смеху.
– Да, тут я был очень близок к провалу.
Уже позже, когда мы согревались бодрящим отваром у толстушки Пэм, наш разговор вернулся к Марисе.
– Пообщайся с ней поближе, она стоит того. И не переживай, ко мне у нее исключительно приятельские, да еще, пожалуй, материнские чувства.
Увидев мое озадаченное лицо, Диксон пояснил:
– У нее сын лет на пять меня старше. Офицер, служит где-то на южной границе. Вот она и берет под крыло… тех, кто подвернется, – последняя фраза кольнула иглой, обдала неожиданно прорвавшейся болью. Или это только показалось? Мой собеседник, залпом выпив остатки отвара, уже улыбался.
– Не пора ли нам отведать знаменитых пирогов?
В гостиницу мы вернулись, когда уже начинало темнеть. Первый раз вечерние часы в «Трех праведниках» я провела не запершись в своей комнате, а внизу, вместе с Марисой, слушая забавные и удивительно теплые истории об ее прошлом, об ушедшем муже, о сыне и маленькой внучке, названной в честь бабушки.
Когда я ложилась спать, на душе было мирно и светло. Только где-то глубоко внутри билась беспокойная жилка. Но, может, так всегда бывает, если приходится скрываться? Спала я безмятежно. Даже сон, где Рид снова и снова пил из чаши и произносил клятву, не привел меня в смятение. Я даже не удивилась, что в этот раз четко слышу его слова: «Добровольно делюсь кровью и жизнью. Клянусь защищать и оберегать». Кивнув, я поплыла дальше в сонную, тягучую, дарующую отдых темноту.
