Каждый выстрел «Взломщика» был не просто убийством. Это было послание. Холодное, жестокое, не оставляющее сомнений. Послание от Королевы Червей, которой надоело играть в мирную жизнь. Пули не просто убивали – они калечили, разрывали, обрекали на нечеловеческие страдания. Я видела, как на экране тепловизора яркие пятна целей после попадания превращались в корчащиеся, уменьшающиеся очаги боли и ужаса. Слышала не выстрелы, а крики – отчаянные, полные непонимания и животного страха. Чувствовала, как их ауры, сначала агрессивные и жадные, взрывались паникой, агонией, безумием, а потом медленно, жалко гасли.
После я не спешила, выкуривая крыс. Я наслаждалась процессом. Каждым щелчком затвора, перезаряжая «Взломщик». Каждым новым воплем. Каждой вспышкой страха в атаке пиратов, сменившейся дикой паникой. Они пытались бежать. Прятаться. Сдаваться, крича что-то невнятное, махая руками. Я находила их. Методично. Хладнокровно. Выстрел в ногу – чтобы не убежал. Потом – в руку. Потом наблюдала, как пятно тепла корчится на холодной земле, пока оно не становилось совсем тусклым. Только потом – добивающий выстрел в голову. Или не добивала. Оставляла умирать медленно. В грязи. Под дождем. В одиночестве.
Арни и Палач сначала активно отстреливались. Потом их огонь стих. Они просто наблюдали. Молча. Я чувствовала их взгляды – смесь ужаса, уважения и глубокого понимания:
Через десять минут после начала засады все было кончено. Тишину нарушали только хрипы раненых, стон ветра и мерный стук дождя по броне «Бегемота». Дорога и обочины были усеяны телами и их частями. Кровь смешивалась с грязью, образуя жуткие лужи. Запах пороха, крови и разорванных внутренностей висел тяжелым облаком.
Я спустилась с крыши. Спокойно. Без дрожи. Без ускоренного пульса. «Взломщик» был горячим в руках. Я поставила его на сошки у «Бегемота», дуло направлено в сторону умирающих пиратов – на всякий случай. Подошла к истерзанному «Японцу». Арни стоял, его лицо было серьезным, без обычной ухмылки. Палач стояла рядом, ее взгляд был нечитаемым, но Steyr была наготове.
«Склад, – сказала я ровным, ледяным тоном, не глядя на кровавую бойню вокруг. – Крупнокалиберные патроны. Загружаем и едем домой. К «Парижу». Там… тихо».
Они переглянулись. Арни кивнул, потирая затылок. «Ага… тихо. Понял. Поехали, Алиска». Он полез проверять двигатель. Палач молча последовала за ним, бросив последний взгляд на поле боя – на ад, созданный моими руками и «Взломщиком».
Прежде чем сесть за руль, я поблагодарила Дворфа за помощь непрерывным огнём, который давал мне столь необходимые в бою секунды. Пулемётчик как всегда молча кивнул, с достоинством и осознанием хорошо проделанной работы. Как всегда двести процентов надёжности, повезло Француазе.
Я села за руль. Завела двигатель. Грохот заглушил последние хрипы. В кабине пахло маслом, порохом и… спокойствием. Котел внутри остыл. Пар выпущен. На месяц – должно хватить. Или пока Леон не вернется. Я тронула с места, удивляясь живучести бодро урчащего «Японца» Арни (решето, но работает. Ничего Дворф любит сложные задачи.) и кровавые лужи. Мысленно я уже была в своей серой коробке в «Париже». Где тихо. Где нет этих криков. Где можно снова начать копить пар. До следующего раза.
Сироткин "Никто не любит быть один"
Леон появился на закате, ровно месяц спустя. Ни днем больше, ни днем меньше. Как по расписанию смерти, которое только он один понимал. Я стояла на наблюдательном пункте над воротами "Парижа", глядя, как серый горизонт пожирает последние клочья багрянца. И вот – движение. Не твари. Человек. Один. Двигался рывками, неестественно быстро – синяя пыль, черт бы ее побрал. На нем – его обычный, видавший виды рюкзак, а спереди – еще один, здоровенный, как будто в нем спрятан ребенок. И в руке – объемистый, крепко сбитый кейс. Картина абсурдная: призрак-убийца, нагруженный как вьючный мул, возвращающийся из небытия с базарными сумками.
