Эмоциональная блокада Леона держалась, но трещала по швам, как пересушенная кожа. Внутри клокотала нерастраченная энергия, ядовитый пар в закупоренном котле, ища хоть щель, чтобы вырваться наружу. Я чистила оружие до болезненного блеска, до стирания вензелей на металле. Разбирала и собирала «Блэк Шторм» на время, пальцы двигались с бешеной скоростью, пока не начинали дрожать от напряжения. Тренировала связки Омона на потрепанном мешке с песком, нанося удары с такой силой, что песок высыпался сквозь дыры, а кулаки и предплечья покрывались синяками и ссадинами. Мышцы горели огнем, дыхание сбивалось. Это давало лишь секунды пустоты, короткую передышку перед тем, как пар снова начинал давить изнутри. Мирная жизнь оказалась самой изощренной пыткой для того, кто рожден для войны, а в голове навязчиво звучал приговор:
И тогда, стоя на крыше, сжимая холодный металл "Пигмея" и глядя на удушающую "безопасность" форта, последняя строчка песни Сироткина обрушивалась на сознание с ледяной, неумолимой ясностью:
Особенно когда твое одиночество – это клетка из чужих улыбок, запаха супа и детского смеха, а твое истинное "я" рвется на волю с винтовкой в руках и тоской по грохоту "Взломщика". Одиночество в толпе – самое страшное. И самое ядовитое.
Под вечер начала третьей недели голос в рации был как глоток чистого воздуха в затхлом подвале. «Алиска! Тут у меня пикап чихать начал, нужно полное техобслуживание, заодно защиту обновим бронированной покраской. Плюс экипировку подлатаем, а может и сменим. Буду через два дня. Приготовь горячий чай и… ммм… пару тонн терпения. Палач со мной, тоже пообтрепалась». Облегчение было таким сильным, что я чуть не раздавила микрофон. Движение. Цель. Не мытье полов или подсчет болтов.
Спустя три дня Арни прикатил на чем-то, что лишь отдаленно напоминало «Бегемота». Машина хрипела, дымила и скрежетала всеми суставами. Сам он выглядел усталым, но довольным, с неизменной сигарой в зубах. Рядом – Палач. Наша Креолка. Взгляд – острый, как отточенный клинок. Аура – плотная, уверенная сталь. На ней –
Дорога предсказуемо адская. Разбитая, заваленная хламом, под вечным дождем. «Бегемот» ревел, таща за собой прицеп с пустым контейнером для добычи. Я сидела за рулем, сканируя окрестности. Ауры… ауры мелькали на периферии. Мелкие твари. Стайки «кошек». Ничего серьезного. Но напряжение росло. Как перед грозой. Арни и Палач в своем подшаманенном «Японце» двигались впереди, бодро отстреливаясь от подозрительных теней. Их выстрелы звучали как назойливый стук дятла. Раздражали. Я молчала. Копила. Каждый ухаб, каждый скрежет металла «Бегемота», каждый дурацкий анекдот Арни в эфир – все это капало в чашу терпения. Она переполнялась.
Они поджидали нас на идеальном для засады участке. Узкий проезд между двумя полуразрушенными заводами. Груды мусора сужали дорогу до одной машины. До узкого участка было ещё далеко, вне пределов сенсорных возможностей, поэтому атаку на «японца» Арни, все проспали. Янки успел поймать начало боя, успев начать манёвр, уходя из под обстрела, подставляя бронированные борта, закрывая Гринча от случайного попадания.
