Эмоциональный взрыв полностью

Всё готово, прыгай, не боясь

Сила твоя в том

Что не могут

Что не могут за тебя сказать

О, не бывает

Нету силы больше, чем твоя

О, не бывает, нет, не бывает, нет

Я тебя не знаю

Тихо стою с краю

Ты в похожей куртке

Я то, дурак, куртку снял

Выбери меня

Я тебя не знаю, знаю нас

Сироткин «Выше домов»

Две недели ожидания. Не отдыха – ожидания. Как перед выстрелом, когда палец уже на спуске, а цель еще движется в прицеле. Фракции – Торговцы, Нулевые, наш Союз – копошились в своих бумажках и радиопереговорах, словно шакалы, делящие падаль. А мы, «исполнители», сидели в темноте. Даже Леону не светило знать больше. Он сказал это с такой привычной, ледяной простотой, что аж передернуло:

– Тем более мне никто подробностей не сообщит, – он чистил свой ТТ длинными, точными движениями. Каждый щелчок затвора отдавался в тишине нашего убежища в «Париже», – Мы едем работать. Поэтому не должны отвлекаться на мелочи. Нам сообщат главное, остальное – сами.

Мелочи. Главное. Как всегда. Мы – скальпель. Нам не нужно знать, что за опухоль режут. Только где и как глубоко ткнуть. "Сами". Значит, опять импровизация. Опять лететь в пропасть, надеясь, что он рассчитал траекторию. Доверие. Слепое, как у того щенка Матильды к Леону-киллеру. Только наш мир – не экранный. Здесь падаешь ниже.

– Понятно, тот же сектор? – спросила я, больше для проформы. Куда ж еще? Где кровь на стенах еще не просохла, где аура страха висит густым туманом, где нас знают как «Кровавую леди» и ее молчаливого демона.

– Естественно, – он даже не поднял головы, втирая масло в затвор. – Только теперь мы якобы со своей бандой пришли обосноваться. Берем ближние участки под контроль, неформально легализуем убежища Союза под вывеской… безумных маньяков, – губы его дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку. Вывеска честная, что сказать. – Нулевые дали добро, торговцы согласились. Под это дело посещаем засвеченные форты, чтобы работать там под одних из вербовщиков. Только для жертв… якобы находим покупателей. С ходу.

Я почувствовала, как в животе холодеет. Играть в них. В тех, кто когда-то поставил клеймо на моей спине. Чьи лица до сих пор иногда всплывают в кошмарах – ухмыляющиеся, жадные.

– А они поверят? – голос звучал ровнее, чем я чувствовала. – Мы столько вырезали народу в том секторе. Там каждый камень помнит грохот «Взломщика».

Леон наконец взглянул на меня. Его глаза были пустыми, как дула после выстрела.

– Но ни одного работорговца мы не тронули. С ними работали торговцы… но, как всегда, не доделали, – в его голосе редкая нотка презрительного раздражения. – У них вообще что-то кроме торговли плохо выходит. Если нет прибыли – им не интересно. Дырки остались. Мы в них и пролезем.

Дырки. Как в бронежилете после крупнокалиберного попадания. Торгаши – ненадежное гнилье. Но их халатность – наш шанс.

– Пароль Матильды? – выдохнула я, вспоминая хриплый голос сломленной цыганки, ее глаза, полные ненависти и отчаяния, когда она выкладывала последние крохи информации в обмен на быстрый выстрел. Информацию, которую Леон берег как козырь.

– Да, – он кивнул однократно, резко. – В этом секторе они не работали, поэтому есть небольшой шанс проскочить.

Шанс. Скорость. Наше всё. Значит, «Бегемоту» – отдых. Его бронированное брюхо, наш мобильный дом-крепость, слишком заметно, слишком медленно для этой деликатной миссии. Здравствуй, пиратское Багги.

Оно ждало во дворе – низкое, злое, как шершень. Нестандартное. Кастомный кузов, обтянутый не металлом, а плотной, матово-черной баллистической тканью, пропитанной чем-то едким и прочным. Легкое, но способное остановить осколки и пули мелкого калибра. Небольшая платформа сзади – для стрелка, способного прикрыть спину в узких переулках. Ветровое стекло прикрывала мелкоячеистая сетка с тусклым металлическим напылением – против неожиданных выстрелов в упор. Обзор – дерьмо, словно звери в клетке, но жизнь важнее удобств.

Оптимизировано под ад, как и мы.