Эмпат полностью

Алекс инстинктивно рванулся, чтобы прикрыть Лору собой, повернувшись спиной к удару. Волна настигла его. Это было не боль. Не удар. Это было… отключение. Полное, мгновенное. Его мышцы одеревенели, превратившись в камень, связь с Хаос-Потенциалом оборвалась как перерезанная струна, сознание помутнело, накрытое черной, тяжелой, беззвучной пеленой. Он рухнул на колени, затем вперед, лицом в холодный, пахнущий гнилью мох. Последнее, что он увидел перед тем, как тьма поглотила его – это Лору, тоже падающую рядом, ее тело скручено нечеловеческой судорогой, а зараженная рука, больше не сдерживаемая ни волей Алекса, ни стабилизацией, вспыхнула ярким, ядовито-багровым светом, обжигающим сетчатку. Ядро инфекции вырвалось на свободу с торжествующим шипением. И холодный, безэмоциональный взгляд Инквизитора поверх жезла.

Тьма. Глухой, нарастающий гул в ушах. Ощущение, что тело – это чужой, неподвижный камень, брошенный на берегу безумия. Где-то на грани восприятия, сквозь толщу стазиса – дикий, безумный, нечеловеческий вопль, полный невыразимой боли и ярости. Лоры? Или крик самой инфекции, ликующей о свободе, о предстоящем пиршестве плоти и души?

Голос Корня:"ДАЙ ЕЙ ЯРОСТЬ! ДАЙ БОЛЬ! ДАЙ ОТЧАЯНИЕ! ВЫПЛЕСНИ ИХ В РАЗЛОМ! КРОВЬЮ КЛЮЧ ПОВЕРНИ! Я ДАМ ТЕБЕ СИЛУ ПРОРВАТЬ ПУТЫ! ДЕЙСТВУЙ, РАБ! ИЛИ Я ЗАБЕРУ ВСЕ!"

Что-то внутри Алекса, глубже сознания, глубже страха, среагировало на этот приказ. Не разум, а инстинкт выживания, исковерканный Меткой, перемолотый в пыль отчаянием. Его парализованная правая рука дернулась. Не он ею пошевелил. Ею пошевелили. Как марионеткой, дергая за невидимые нити боли и страха. Рука потянулась к поясу, к ножном с тем самым ритуальным кинжалом, что он взял у мертвого искателя в зале зеркал. Пальцы, не слушаясь его, сжали холодную костяную рукоять с отвратительной, знакомой силой.

Сознание Алекса, зажатое в тисках стазиса и чужой, неумолимой воли, отчаянно боролось. Нет! Не ей! Не ее кровь! НЕ ЕЕ! Мысль была криком в пустоте.

Но Метка на запястье пылала ледяным адом, вгрызаясь в кость. Тело больше не принадлежало ему. Парализованная рука с кинжалом резко, с нечеловеческой силой дернулась вверх и вниз – не к Лоре, а к его собственной левой ладони, лежавшей на мху рядом с лицом!

Острая, обжигающая, живая боль! Клинок пронзил ладонь насквозь с хрустом, пригвоздив ее к земле! Кровь – темная, почти черная в призрачном свете Сада, сгустившаяся от близости аномалий – хлынула горячей волной, пропитывая мох, образуя маленькое, липкое озерцо. Крик, на этот раз его собственный, немой, внутренний, вырвался из сдавленного горла, пробив пелену стазиса, как молот. Боль была адской искрой, которая взорвала паралич изнутри, высвободив крохи чисто животной, инстинктивной энергии.