Сказала о себе рапорт.
Схватили тут её гайдуки
И в терем отвели под руки,
Хоть страшная была, как чёрт.
«Ну, здравствуй, милая матрона, —
Юнона радостно кричит.
Ко мне быстрее, Тезифона! —
И целовать её бежит.-
– садись, голубка, будь, как дома!
Со псом Троянским ты знакома?
Теперь Латына он достал
И крутит там, как у Дидоны-
Влетят теперь и дочь, и бонна,
Латын же в дураки попал.
Весь знает мир, что я не злобна,
Людей губить я не люблю.
Но эта вещь богоугодна,
Коль я Энея погублю.
Ты сделай похорон с веселья,
Задай-ка шумное похмелье,
Чтобы побрали черти всех:
Амату, Турна и Латына,
Энея, гадового сына,
И это, знай, – не будет грех!»
«Я верная твоя прислуга, —
Раскрыла баба пасть свою.-
И если хочешь ты, подруга,
Троянцев я сама побью.
Амату с Турном обвенчаю
И тем Энея покараю,
Латыну в темя дурь введу.
Увидят то боги и люди,
И сватанью добра не будет,
Всех беспощадно изведу».
Вот обратилася клубочком
И фьють! – с Олимпа, как стрела,
Когда шло стадо вечерочком,
К Амате шасть – как там была!
Амата грустно перья драла,
Слезу роняла и вздыхала,
Что Турн-князёк не будет зять.
Кляла Лавинии всех близких,
Кляла и слуг, плохих и низких,
Но на рожон переть нельзя.
Яга, под пелену подкравшись,
Гадюкой в сердце заползла,
Во всех углах поизвивалась,
В Амате рай себе нашла.
Отравленное её брюхо
Набила злостью, словно пухом;
Амата как сошла с ума;
Сердито лаялась, кричала,
Себя, Латына проклинала,
Лупила всех, дерзя весьма.
Потом и Турна навестила
Пресучья, лютая яга;
Из этого князька слепила
Энею нового врага.
Турн, по военному закону
Напился с чаем самогону,
Сказать же проще – пьяный спал.
Яга тихонько подступила
И сон зловещий напустила,
О чем Турн и не помышлял.
Ему, вишь, спящему казалось,
Будто Анхизово дитя
С Лавиниею повстречалось
И приставало не шутя;
Будто с Лависей обнимался,
Будто до пазухи добрался,
Будто и перстень с пальца снял.
Лавися, мол, сперва крутилась,
А после вроде согласилась,
И будто ей Эней сказал:
«Лавися, милое созданье,
Ты видишь, как тебя люблю;
Зачем же это жениханье,
Коль я тебя навек гублю?
Рутулец Турн тебя уж сватал,
За ним, вишь, тянет и Амата,
Ты тоже в нём находишь смак.
Кого же больше ты желаешь,
Скажи, кого ты выбираешь?
Пусть я погибну, коли так!»
«Живи, Энэечек мой милый, —
Царевна сей дала ответ, —
Турн для меня всегда постылый,
Глазам моим один ты свет!
Тебя когда я не увижу,
Тот день и час я ненавижу,
Мои ты счастье и мечты,
А Турн скорее околеет,
Чем, олух, мною завладеет.
Я вся – твоя, и бог мой – ты!»
Тут Турн безвольно приподнялся,
Стоял, как старый пьедестал.
От злости, с похмела всё трясся,
И сна от яви не прознал:
«Кого? Меня? И кто? Троянец!
Беглец, голяк, наглец, засранец!
Увесть? Лавинию отнять?
Не князь я! Хуже, чем бродяга,
Неужто форы дам, бедняга,
Коли Эней Латыну зять?
Лавиня – куш не для ублюдка,
Каким представился Эней,
А ты, о сизая голубка,
Погибнешь от руки моей!
Я всех поставлю вверх ногами,
Энея одарю рогами,
Свою я удаль докажу,
Латына, гнуснейшего деда,
Прижму не хуже, чем соседа,
На кол Амату посажу».
И вмиг письмо послал Энею:
Тот в поле драться вышел чтоб,
Похвастал силою своею
И получил от Турна в лоб.
Хоть палками, хоть кулаками,
Пожертвовать ребром, боками,
А то подраться и на смерть.
Он также двинул драгомана
Во двор Латынского султана,
Чтоб в морду и тому втереть.
Ехидная яга довольна,
Что дело всё по ней пошло,
Во всех невзгодах ей привольно,
И всяко горе ей мило.
Махнула быстренько к троянцам,
Чтобы Латына постояльцев
По-своему осатанить.
Тогда троянцы все в субботу
Собрались ехать на охоту,
Чтобы Энея взвеселить.
Но «горе грешнику есть сущу, —
Так киевский студент сказал:
Благих дел вовсе не имущу!»
Кто б судьбы божии познал?
Хотел, не думал – а ночует,
Хотел бежать – да ног не чует,
Так грешными судьба мутит!
Троянцы сами то познали,
За мелочёвку пострадали, —
Читатель это сам узрит.
Вблизи троянского кочевья
Был хуторок – ну, прямо рай.
В нём было мелкое строенье,
Был пруд там, дамба и сарай.
Жила Аматина в нём нянька,
То ли Анфиса, может – Танька,
Но знамо, что была стара.
Скупая, злая воркотунья.
Наушница, без мер болтунья,
Но мзду платила со двора.
Колбас десятков три Латыну,
Лавинии к Петру – сухарь.
Амате в месяц три алтына,
Три фунта воску на алтарь.
Льняная пряжа, всё клубками,
Возок, нагруженный дровами,
И двести вяленых язей.
Латын на няньке наживался,
Зато за няньку заступался,
Коль не сказать чего хужей.
У няньки был щенок дородный,
Её он очень забавлял,
Не то, чтоб прост – своей породой
Он очень ближних удивлял.
Носил поноску, танцевал,
И госпоже лизал от скуки
Частенько ноги, пузо, руки
И даже струпья выгрызал.
Царевна часто с ним играла,
Сама царица миловала,
А царь – тот сладости давал.
В рога троянцы затрубили,
Пустили гончих по кустам.
Вокруг болото обступили, —
Досталося трудов псарям;
Как только свора пробудилась,
Залаяла, зашевелилась,
Тот мопсик, вырвавшись во двор,
На голос гончих отозвался,
Чихнул, завыл и к ним помчался,
Стремянный думал – это вор.
«Ату его! Айда!» – он крикнул,
Из своры гончих отпустил.
Тут мопс совсем к земле поникнул,
От страха дух чуть не испустил;
Но псы, принюхавшись, приспели,
Схватили мопсика – и съели,
И обсосали косточки.
Как эта весть дошла до няньки,