- Моя бабушка, твоя прабабушка, пекла особенные блины. Я таких нигде не пробовал, - начал свой рассказ папа. - Когда я уже в Красноярске учился, я пробовал сам жарить блины, но было не то. В Барнауле начал собирать разные рецепты, но они тоже не подходили. Потом уже твоя мама начала мне помогать, и мы нашли нужные пропорции. Они совсем не сладкие, даже с кислинкой. И всегда мягкие, но при этом не рвутся. Она их на сыворотке делала, а не на молоке. Уж не знаю почему, но вкус другой.
Он замолчал, а я рассматривала березу у скамейки. Интересно, знает ли береза мою прабабушку. Должна знать, наверно они даже общаются. Береза ей рассказывает, какая сегодня погода, а прабабушка ей рассказывает свою жизнь. И береза думает, что это все сказки, особенно когда рассказы про путешествия.
Обратно мы шли молча, и в храм зашли тоже молча, папа только на меня косынку повязал, которую взял дома.
Потолок был очень далеко, и дело не в том, что до него было не добраться, я видела лестницы, ведущие до самого потолка. Просто казалось, что за рисунками тоже есть мир, и еще неясно, где небо ближе - в храме или на улице. Храм был живой, как наш дом, только старше и светлее. Как старый дед с белой бородой и волосами. Такими белыми, что они светятся на солнце. Может, если наш дом простоит столько же, он так же поседеет?
Было очень много воздуха, люди стояли плотно друг к другу, но места все равно было много. Я все боялась потерять папу. В таком большом месте мы бы уже никогда не нашли друг друга.
Папа говорил с монахом. Тот был в черной рясе. У него светились глаза. Видимо, он носил черное, чтобы скрывать, что он весь светится. А ходить в черных очках на глазах в помещении неудобно, вот мы и видели, что глаза у него светятся.
Потом мы вышли из храма, подошли к деревянной лавке, купили свечи и вернулись обратно в храм. Папа дал мне свечи и взял на руки, чтобы я смогла их зажечь. Он сказал, что когда их зажигаешь, надо просить у Бога, чтобы Денис и мама были здоровы.
Я осторожно наклонила свечу к горящей свече и, пока она загоралась, стала просить, чтобы у Дениса не болела голова, а у мамы зубки. Я смотрела на огонь и представляла, как я в темноте прошу у далекого света, чтобы он помог нам. Он ведь добрый и теплый, и все может. Просто не всегда нужно все прекращать или получать сразу, все должно быть в свое время. И все будет в нужное время, он обещает.
Обратно мы ехали по освещённому городу. Мне казалось, что город и сам как большой храм, в нем было много церквей и храмов, многие из которых были разрушены. Но это ничего не меняло, они словно были стенами, или столбами, а небо потолком. Наверное поэтому в городе было много солнца. В храме ведь всегда светло.
41.
Мы вышли у памятника Ленину и пошли к булочной. Когда подходишь к Енисею, всегда заранее пахнет рекой, водорослями и еще немного жареной рыбой, которую продают на берегу. Но у булочной всегда пахло сладким тестом и карамелью, да так, что даже у самой воды этот запах перебивал все другие запахи. Белый маленький одноэтажный кирпичный домик находился метрах в двадцати от воды. Сразу за ним, к самой воде спускалась очень крутая тропка. Так что, подходя со стороны площади Ленина, ты видел яркий белый домик и синюю реки за ним, почти как море.
Внутри булочной было почти темно, пол и прилавок были деревянными, стены были оклеены тусклыми обоями. Они были так стары, что из желтых давно стали бежевыми, а цветы на них - коричневыми. Интересно, а эта бумага была сладкой?
Папа купил ромовые бабы, и мы пошли домой. По дороге мы проходили мимо школы, и папа увидел там свет.
- Может там кто-то из преподавателей, которые меня учили. Давай зайдем? - сказал папа, заходя на территорию школы.
Я осталась у клумбы рассматривать цветы, а папа пошел проверять, вдруг это был кто-то ему незнакомый. Я рассматривала анютины глазки. Почему же их так называют? На глаза они совсем не похожи. Скорее, на бабочек или огоньки в темноте. Каждый из цветков - это целая история, как у Шахерезады. Или может это ее наряд, каждым вечером разный. Но яркий, чтобы ночью была видна только она. Она бы танцевала с платками и рассказывала истории, это был бы целый театр.
Меня позвал папа, и я побежала к крыльцу школы. Только вот огибая клумбу, я зацепилась ногой о бордюр и упала. Боль прошла по всему телу, горели руки и коленки. Я поднялась и опять побежала, чтобы папа не заметил, что мне больно. Только вот когда я подбежала, его лицо было бледным.
Я была в синих колготках, на одной коленке темнело пятно, а вот на второй была дырка большая, и много крови. Мы пошли в туалет, папа сказал, чтобы я сняла колготки. А я все думала, что мама будет ругаться за дыру, наверное, ее можно зашить, но будет очень заметно.
Сидя в кабинке, я осторожно снимала их; обе коленки были разбиты в кровь. Только правая коленка была разбита сильнее, и крови текло много. Я сняла колготки и вышла из кабинки.
Папа выбросил колготки, что было странно и очень меня напугало. Теперь мама точно разозлиться.
