– В таком случае и я тоже. Рейчел вызывает у меня такое же желание. Иногда мне кажется, что она большего добилась бы, если б не шпыняла людей, стараясь наставить их на путь истинный. Было бы правильно создать особое предписание, запрещающее некоторым людям давать наставления направо и налево. Впрочем, я не имею права так говорить. Рейчел – добрая христианка и хочет только блага. В Эйвонли нет добрее души, и она никогда не отлынивает от работы.
– Я так рада, что вы чувствуете то же самое, – сказала Энн. – Это меня успокаивает и поддерживает. Теперь я не буду так волноваться. Но меня беспокоит не только это. Вопросы подступают со всех сторон. Только разберешься с одним, как появляется другой. Когда начинаешь взрослеть, столько всего надо обдумать, принять важные решения. Понять, что хорошо, а что плохо, – нелегко и отнимает много времени. Взросление – такая серьезная вещь. Но когда меня окружают такие добрые друзья, как вы и Мэтью, миссис Аллен и мисс Стейси, у меня есть все шансы двигаться в правильном направлении. А если что-то пойдет не так, в этом будет только моя вина. Я чувствую огромную ответственность – ведь у меня есть только один шанс. Если я пойду не тем путем, нельзя будет вернуться и начать все заново. За лето я подросла на два дюйма, Марилла. На празднике у Руби мистер Джиллис измерил мой рост. Я так рада, что вы сделали новые платья длиннее. Темно-зеленое особенно красивое, и как мило с вашей стороны отделать его оборками. Я знаю, что в этом не было особой необходимости, но оборки – модная тенденция этой осенью, и у Джози Пай оборки на всех ее новых платьях. Я знаю, что благодаря оборкам буду учиться лучше. У меня по этому поводу хорошее предчувствие.
– Ну, ради такого стоило их пришить, – согласилась Марилла.
Мисс Стейси вернулась в Эйвонли и с радостью обнаружила, что ее ученики горят желанием продолжить занятия. Особенно боевое настроение было у подготовительного класса. Ведь в конце предстоящего учебного года неясно маячило нечто роковое под названием «вступительные экзамены», и при мысли о них у всех «подготовишек» душа уходила в пятки. А что, если они не пройдут? Эта мысль омрачала жизнь Энн с самого утра в эту зиму, она не оставляла ее и в воскресные вечера, почти не давая возможности погрузиться в моральные и богословские проблемы. Энн снились плохие сны, в них она с жалким видом стояла перед списком успешно сдавших экзамены абитуриентов, первую строку в котором занимало имя Гилберта Блайта, а ее имени и в помине не было.
И все же зима была веселой, плодотворной и счастливой, и пролетела она как одно мгновение. Уроки был интересные, а соперничество таким же азартным, как и прежде. Перед любопытным взором Энн открывались новые миры – мысли, чувства и стремления, завораживающие просторы еще неизведанных знаний.
Во многом тут была заслуга мисс Стейси, которая тактично, внимательно и терпеливо руководила учебным процессом, приучая свой класс думать, исследовать и открывать для себя новые вещи самостоятельно, избегая старых избитых путей. Это беспокоило миссис Линд и школьных попечителей, с сомнением взирающих на новые методы обучения.
Не ограничиваясь уроками, Энн расширяла круг своих интересов, тем более что Марилла, помня о наставлениях доктора из Спенсервейла, не препятствовала ее отлучкам из дома. Дискуссионный клуб был на подъеме и дал несколько концертов. Пара вечеринок, на которых Энн побывала, уже чем-то напоминали взрослые. Еще были катания на санях и веселое время, проведенное на катке.
Энн росла не по дням, а по часам, и однажды Марилла, стоя рядом с девочкой, с удивлением обнаружила, что та ее выше.
– Как же ты вытянулась, Энн! – удивленно и даже с некоторым недоверием сказала Марилла. Свои слова она сопроводила вздохом, испытывая странную грусть от перемены. Ребенок, которого она полюбила, вдруг исчез, а его место заняла высокая пятнадцатилетняя девушка с серьезными глазами, умным лбом и гордо вскинутой головой. Эту девушку Марилла любила так же сильно, как любила ребенка, и все же не могла отделаться от непонятного чувства утраты. Тем вечером, когда Энн ушла вместе с Дианой на молитвенное собрание, Марилла, сидя одна в зимних сумерках, дала волю слезам. В таком состоянии застал ее Мэтью, вошедший в дом с фонарем. Он уставился на нее с таким испугом, что ей пришлось засмеяться сквозь слезы.
– Я думала об Энн, – объяснила Марилла. – Она уже совсем взрослая, и, возможно, следующей зимой будет жить вдали от нас. Я буду по ней очень скучать.
– Она сможет часто приезжать домой, – успокоил ее Мэтью, для которого Энн была и навсегда останется той маленькой, любознательной девочкой, которую он четыре года назад июньским вечером привез из Брайт-Ривер домой. – К тому времени железную дорогу дотянут до Кармоди.
– Но это не то же самое, что сейчас, когда она постоянно живет с нами, – тяжело вздохнула Марилла, настроенная, похоже, и дальше упиваться своим горем. – Мужчинам этого не понять.
