Эта ночь навсегда запомнилась Энни. Ведь она оказалась последней чудесной тихой благоухающей ночью перед тем, как жизни её коснулось горе. Горе, после ледяного прикосновения которого жизнь никогда не остаётся прежней.
– Мэттью! Мэттью! В чём дело, Мэттью? Тебе плохо? – отрывисто спрашивала Марилла, и с каждым словом в её голосе возрастала тревога.
Энни, вернувшаяся из сада с охапкой нарциссов, увидела Мэттью. Лицо его было серым. Он замер у двери со сложенной газетой в руках. Энни уронила цветы (прошло много времени, прежде чем она снова смогла спокойно видеть нарциссы и чувствовать их запах), и они с Мариллой одновременно кинулись через кухню к Мэттью.
Они опоздали. Прежде чем им удалось подхватить его, он рухнул поперёк порога.
– Сознание потерял, – прохрипела Марилла. – Энни, беги скорее за Мартином. Он в амбаре. Скорее. Скорее!
Мартин, наёмный работник, только что возвратившийся с почты, тут же помчался за доктором, лишь на несколько секунд остановившись возле дома Барри, чтобы позвать их на помощь. Миссис Линд, зашедшая к Барри по какому-то делу, поспешила вместе с ними к Зелёным Мансардам.
Энни и Марилла, склонившись над Мэттью, пытались привести его в чувство.
Миссис Линд, оттеснив осторожно их в сторону, пощупала ему пульс, затем приложила руку к его груди, а затем перевела горестный и заблестевший от слёз взгляд на встревоженные лица обеих.
– Ох, Марилла, не думаю, что мы в силах ему помочь.
– Миссис Линд, вы не думаете… Вы не можете думать, что Мэттью… – Энни никак не удавалось произнести ужасное слово. Лицо её было бледно и искажено скорбью.
– Да, дитя. Боюсь, это так. Посмотри на его глаза. Если бы ты с моё повидала таких остановившихся глаз, то поняла бы сама.
И Энни поняла. На бескровном и неподвижном лице Мэттью лежала печать смерти.
Доктор лишь констатировал очевидное. Смерть, сказал он, наступила мгновенно, была, скорее всего, безболезненной, и вызвало её, видимо, какое-то сильное потрясение.
Причина потрясения обнаружилась в газете, которую Мэттью держал в руках. Мартин привёз её с почты, и в ней была опубликована информация о банкротстве банка Эбби.
Скорбная весть, что Мэттью больше нет, быстро разнеслась по Авонли. Весь день друзья и знакомые толпились в Зелёных Мансардах, приходили и уходили, отдавая дань доброго отношения усопшему и поддерживая по мере сил Мариллу и Энни. Впервые тихий застенчивый Мэттью стал центром всеобщего внимания, словно белый венец смерти на его челе возвысил его до королевской значимости.
Всё затихло в Зелёных Мансардах, лишь когда их укутала ночь. Гроб с телом Мэттью Катберта стоял в гостиной. Седые длинные волосы обрамляли его застывшее навеки лицо. Теперь оно выглядело спокойным. Губы Мэттью сложились в мягкой улыбке, словно он просто спал и видел хороший сон. Вокруг него были разложены цветы – милые старомодные цветы, посаженные ещё матерью Мэттью и Мариллы в первый год замужества. Мэттью всегда относился к ним с безмолвной нежностью. Теперь Энни собрала их и принесла ему – последнее, что она могла для него сделать.
Чета Барри и миссис Линд в эту ночь остались в Зелёных Мансардах. Диана, подойдя к восточной мансарде и увидев сидевшую у окна подругу, спросила с нежностью:
– Энни, милая, тебе хотелось бы, чтобы я провела с тобой эту ночь?
– Спасибо, Диана, – очень серьёзно отозвалась та, глядя Диане в глаза. – Надеюсь, ты не обидишься и поймёшь меня. Мне сейчас необходимо остаться одной. С тех пор как это случилось, я ни секунды не провела в одиночестве. А мне нужны полное уединение и молчание. Иначе я не смогу осознать… Мне до сих пор кажется то, что Мэттью по-прежнему жив, то, что он, наоборот, умер давным-давно и с тех самых пор меня душит тупая непроходимая боль.
Смысл её слов и её поведения был не очень ясен Диане. Гораздо понятней было неистовое горе Мариллы, захлестнувшее её с такой мощью, что все границы привычной сдержанности рухнули под его напором. Энни же внешне была каменно спокойна. Не понимая её бесслёзных мук, Диана впала в недоумение, но покорилась и деликатно ушла, предоставив подруге провести в одиночестве самую горестную в жизни ночь.
Одиночество, надеялась Энни, должно принести ей слёзы. Она приходила в ужас оттого, что не может пролить ни слезинки по Мэттью, которого так любила и который был так добр к ней. По Мэттью, с которым она вчера ещё гуляла на закате и который теперь неподвижно лежит в тёмной гостиной с застывшим навсегда лицом. Она опустилась перед окном на колени и, глядя на звёзды из окутанной мраком комнаты, начала молиться.
Наконец усталость взяла своё. Энни заснула, но среди ночи проснулась, и в тишине на неё вдруг нахлынули воспоминания о последнем вечере с Мэттью. Лицо его встало перед ней как наяву, и слова, которые он произнёс у ворот, зазвучали в ушах: «Моя девочка… Девочка Энни, которой я очень горжусь…» И тогда хлынули слёзы. Энни рыдала, казалось, выплакивая самоё сердце. Марилла услышала и поспешила к ней.
