– А я этому рада, – быстро проговорила та. – Невозможно гордиться по-настоящему, если ты первая среди девяти- или десятилетних девочек и мальчиков. Вчера я вышла вперёд, например, когда правильно написала слово «ажиотаж». Джози Пай тоже вызвалась правильно написать, но она подглядела в учебнике. Мистер Филипс этого не заметил, потому что смотрел на Присси Эндрюс, но я-то видела. И посмотрела на неё леденящим презрительным взглядом, от которого она сделалась красной, как свёкла, и в результате написала с ошибкой.
– Эти девчонки Пай вообще обманщицы, – возмущённо отреагировала Диана, когда они перелезали через забор у главной дороги. – И очень наглые. Герти Пай вчера поставила свою бутылку с молоком на моё место в ручье. Ты когда-нибудь видела такое? Я теперь вообще с ней не разговариваю.
Уже в классе Диана прошептала Энни, улучив момент, когда мистер Филипс отправился к задней скамье помочь Присси Эндрюс с латынью:
– Гилберт Блайт сидит через проход от тебя. Посмотри на него, сама сразу увидишь, до чего он красивый.
Энни, конечно, посмотрела, тем более что момент был очень удобный: в это время Гилберт Блайт был всецело поглощён тем, что тайком пришпиливал булавкой к спинке скамьи косу сидевшей перед ним Руби Гиллис. Это был высокий мальчик с вьющимися каштановыми волосами. Карие глаза его озорно поблёскивали, губы изгибались в поддразнивающей полуулыбке. Вскоре Руби Гиллис, на своё несчастье, встала, чтобы отнести учителю решённые примеры, и тут же упала обратно на скамью с таким визгом, будто у неё выдрали добрую половину волос. Все сидящие в классе разом повернулись, а мистер Филипс уставился на неё таким строгим взглядом, что она заплакала. Гилберт быстренько спрятал булавку и с подчёркнуто сосредоточенным видом уткнулся в учебник, однако, едва сумятица улеглась, поймал взгляд Энни и заговорщицки ей подмигнул.
– Гилберт, конечно, красив, но, по-моему, он очень наглый, – поделилась с Дианой впечатлением Энни. – Не слишком вежливо подмигивать незнакомой девочке.
Но это была лишь прелюдия к тому, что произошло во второй половине учебного дня.
Мистер Филипс снова сидел на задней скамье, объясняя Присси Эндрюс что-то из алгебры. Обделённые его вниманием прочие ученики занимались кто чем: ели зелёные яблоки, перешёптывались, рисовали на грифельных досках, гоняли взад-вперёд по проходу между рядами парт сверчков на привязи из ниток. Гилберт Блайт пытался встретиться взглядом с Энни, но тщетно. Ей совершенно не было дела ни до Гилберта Блайта, ни до прочих одноклассников. Подперев подбородок руками, она перенеслась далеко-далеко, в великолепную вымышленную страну грёз, и перед её мысленным взором проносились видения одно пленительнее другого.
Но если уж Гилберт Блайт решил потратить время и силы, чтобы девочка на него посмотрела, то терпеть неудачу был не намерен. Она должна была обратить на него внимание, эта рыжеволосая девчонка Ширли с маленьким острым подбородком и большими глазами, не похожими на глаза всех других девочек из авонлийской школы.
Протянув руку через проход, он ухватил длинную рыжую косу Энни, легонько потряс её в воздухе и громким шёпотом произнёс:
– Морковка, эй, Морковка!
Глаза девочки яростно полыхнули. Чудесные видения разом рассыпались в прах. Пылающий гневом взор заволокли слёзы.
– Ты мерзкий и отвратительный мальчишка! – свирепо выкрикнула она. – Как ты посмел?
И бряк! Энни обрушила свою грифельную доску на голову Гилберта, которая (доска, а не голова, к счастью) раскололась на две половинки.
В школе Авонли всегда с воодушевлением воспринимали скандалы, этот же доставил всем особенное удовольствие.
– А-ах! – разнеслось нестройным хором по классу, и в этом восклицании ужас смешался с восторгом.
У Дианы перехватило дыхание. Руби Гиллис, склонная к экзальтации, разрыдалась. Чарли Слоан забыл о своей команде сверчков, и они от него удрали, а сам он с разинутым ртом наблюдал за развитием драмы.
Мистер Филипс, пройдя вперёд по проходу, тяжело опустил руку на плечо Энни.
– Ну и что это значит? – сурово вопросил он.
Она промолчала. Было немыслимо ответить перед всем классом, что её обозвали «морковкой». Но тут Гилберт решительно произнёс:
– Это моя вина, мистер Филипс. Я дразнил её.
Но мистер Филипс, не обратив на его слова внимания, подчёркнуто сокрушённо изрёк:
– Мне удивительно видеть в моей ученице такую вспыльчивость и такой несносный характер, – заявил он столь возмущённым и недоумённым тоном, словно честь учиться у него сама по себе избавляла натуры учеников от любых отрицательных черт. – Энни, подойди к доске и оставайся там до конца занятий.
Она предпочла бы порку этому наказанию, от которого её впечатлительная душа сжалась сильнее, чем от удара хлыста. Лицо её побелело и застыло. А мистер Филипс, стоило ей встать у доски, написал мелом прямо над её головой:
