– Уверяю тебя, совершенно серьёзно, – подтвердил он с прежним ехидством, которое было ненавистно как Энни, так и всем остальным девочкам и мальчикам в этом классе. Оно предвещало намерение учителя ударить кого-то из них по самому уязвимому месту. – Немедленно подчинись.
Энни дёрнулась было возразить, но сдержалась. С высокомерным видом она поднялась на ноги, шагнула через проход к парте Гилберта Блайта, села с ним рядом и опустила лицо в сложенные на парте руки. Руби Гиллис удалось заметить, каким было это лицо, прежде чем оно скрылось от посторонних глаз. «Всё белое и в краснющих пятнах, – рассказывала она другим девочкам по дороге домой. – Страшно искажённое».
Для Энни свет жизни померк. Среди дюжины виновных не меньше наказана почему-то только она. И не просто наказана, а позорно. Её заставили сесть с мальчиком. И не просто с мальчиком, а с Гилбертом Блайтом. Это был невыносимый позор. Энни не знала, сможет ли пережить такое. Гнев, стыд и унижение переполняли её.
Остальные ученики сперва глазели на неё и Гилберта, перешёптываясь, хихикая и толкая друг друга локтями, но скоро им это наскучило, и каждый занялся своим делом. Да и какой интерес смотреть, если Энни не поднимала головы, а Гилберт с таким усердием погрузился в дробные числа, словно был полностью поглощён ими.
Когда мистер Филипс объявил урок истории завершённым, Энни, которая тоже должна была сдать задание, не двинулась с места. Впрочем, это прошло совершенно мимо внимания учителя. Его занимала иная задача. Он сочинял стихи под названием «Посвящение Присцилле», и ему никак не давалась в них трудная рифма.
Гилберт, улучив момент, когда на них не смотрели, извлёк из ящика в парте маленькое розовое леденцовое сердце с золотой надписью «Ты милая» и сунул его под руку Энни. Та брезгливо взяла его двумя пальцами, бросила на пол, затем поднялась, растоптала его каблуком в пыль и снова уселась в прежней позе, даже не поглядев на Гилберта.
Когда учебный день завершился, Энни демонстративно опустошила ящик своей парты, вытащив из него планшетку с бумагой, ручку, чернила, Библию, учебник арифметики и несколько других книг, вслед за чем аккуратно сложила все эти предметы поверх своей треснувшей грифельной доски.
– Зачем ты тащишь это домой? – поинтересовалась Диана, когда они с Энни вышли на дорогу, так как раньше спросить не осмеливалась.
– Я больше не вернусь в школу, – ответила Энни.
Диана, ахнув, уставилась на подругу, пытаясь сообразить, правильно ли её поняла.
– Разве Марилла позволит тебе остаться дома?
– Ей придётся. Я никогда больше не стану учиться у этого человека.
– О Энни! – Диана чуть не заплакала. – Какая ты злая… А что я буду без тебя делать? Мистер Филипс меня посадит с этой противной Герти Пай. Я знаю, он точно заставит, потому что Герти сидит одна. Вернись завтра в школу, Энни.
– Я почти всё на свете готова для тебя сделать, Диана, – с грустью проговорила та. – Позволила бы, чтобы меня разорвали на части, если бы это потребовалось для твоего спасения. Но не надрывай мне понапрасну душу просьбой вернуться в школу.
– Да ты просто представь себе, сколько интересного пропустишь, – продолжила уговоры страдающая Диана. – Мы собираемся на следующей неделе построить новый прекрасный дом у ручья. Будем играть в мяч. Ты же ещё никогда не играла в мяч, а это так увлекательно! Новую песню разучим – Джейн Эндрюс, кстати, её почти уже разучила. А Элис Эндрюс принесёт на следующей неделе новую книгу Пэнси[17], и мы станем внизу у ручья читать её вслух по очереди, каждая по главе. Тебе же очень нравятся чтения вслух, Энни.
Но Энни была непреклонна и не собиралась изменять решение не ходить больше в школу к мистеру Филипсу. Об этом она, придя домой, немедленно известила Мариллу.
– Ерунда, – ответила ей Марилла.
– Совершенно не ерунда, – укоряюще на неё глядя, твёрдо стояла на своём девочка. – Неужели вы не понимаете? Меня оскорбили.
– Оскорбили её… Вот ещё глупости. Пойдёшь туда завтра, как обычно.
– О нет, – покачала головой Энни. – Я туда не вернусь, Марилла. Стану учиться дома, постараюсь быть хорошей, придерживать язык, насколько получится, но, уверяю вас, в школу больше не возвращусь.
Лицо Энни дышало таким непреклонным упрямством, что Марилле сделалось ясно: преодолеть протест будет очень нелегко. Вот почему, весьма мудро решив пока не возражать, она сочла за лучшее сперва посоветоваться с Рэйчел. «Сбегаю к ней вечерком, – размышляла она. – С Энни сейчас бесполезно спорить. Она слишком взвинчена, а я знаю, какой она может быть упрямой, если ей что-то втемяшилось в голову. Сдаётся мне, по её рассказу, мистер Филипс сильно переусердствовал. Но с девочкой это обсуждать не годится. Обсужу с Рэйчел. Она десятерых детей отправила в школу и должна многое понимать. Да и слухи о том, что там было сегодня, наверняка успели до неё дойти».
Миссис Линд она по обыкновению застала за бодрым вязанием одеял.
– Полагаю, ты знаешь, почему я пришла, – немного смущённо начала Марилла.
Кивок миссис Рэйчел подтвердил её предположение.
