Энзель остановился. «Это не ведьма». Он бросил на Крете сочувствующий взгляд. «Это расплавленный метеорит».
«Не хочу прерывать вашу братскую перепалку, но думаю, сейчас подходящий момент для моего признания», – вмешался гном. Все внимание переключилось на него.
«Я должен вам кое в чём признаться», – сказал он приглушённым голосом. – «Я раскрываю своё инкогнито. Я вовсе не лесной гном. Я – горный тролль».
Энзель и Крете были лишь слегка удивлены. Ещё в фернхахской школе их предупреждали, что не следует принимать помощь от горных троллей. Правда, там забыли раздать изображения этой презираемой замонийской формы жизни (замонийские иллюстраторы обычно считали, что увековечивать горного тролля – вредно для репутации), иначе они бы догадались об этом при первой же встрече с ним. Энзель и Крете знали только, что эти кобольды были низкорослыми и горбатыми. Но таких в Замонии было много. Крете даже знала нескольких фернхахов, которые по этому описанию сошли бы за горных троллей.
«Да, я принадлежу к самой избегаемой форме жизни в замонийском обществе. Поэтому я предпочитаю жизнь в Большом Лесу. Я предпочитаю одиночество природы вытянутым указательным пальцам, щебетание птиц – голосам, которые только и будут кричать:
Смотрите: горный тролль! Неприкасаемый, изгой. Держитесь от него подальше!» Тролля слегка качнуло, но он снова обрёл равновесие. «Пусть лучше падающая листва будет моей крышкой гроба, чем быть похороненным на замонийском кладбище изгоев. Вы когда-нибудь видели кладбище изгоев?»
Ни Энзель, ни Крете никогда не слышали о таких местах захоронений.
«У гробов там дыры, чтобы червям было легче проникать внутрь. Надгробные плиты вырезаны из мыла, чтобы первый же дождь смыл их. В качестве украшения из цветов разрешены только крапива и чертополох. И категорически разрешается проводить танцевальные мероприятия на могилах». Тролль взволнованно всхлипнул. Он вырвал пучок травы из земли, громко высморкался в него и бросил слизистые листья за спину.
«Но что это я говорю о таких неприятных вещах? Я ведь хотел доставить вам радость. Поэтому позвольте мне, наконец, загладить свою вину за прошлые поступки: могу я на этот раз показать вам правильный путь?»
Крете пристально посмотрела троллю в глаза. «Большое спасибо. Мы действительно ценим твою помощь у озера. Но этим мы квиты. Ты уже однажды отправил нас в неправильном направлении. Моя мама говорила, что горные тролли никогда не могут сказать правду, даже если захотят. Поэтому мы предпочли бы держаться от тебя подальше. Пойдём, Энзель». Она потянула Энзеля за рубашку, который уже снова как заворожённый уставился на озеро.
«Ладно», – тихо и как бы про себя сказал тролль. – «Когда мы встретились в первый раз, наши отношения были, скажем так: непринуждёнными. Поэтому я позволил себе эту шутку. Эту глупую, жестокую шутку, о которой с тех пор горько сожалею. Едва вы исчезли в лесу, я осознал, что натворил. Я упустил возможность завести дружбу. И не в первый раз! Не в первый раз в своей жизни я променял этот дар на возможность мелкой, жалкой низости».
Тролль в наказание ударил себя кулаком по лбу.
«И я раскаивался! Да, я раскаивался каждый час, каждую минуту, каждую секунду, которая разделяла меня с вами». Он вцепился жёлтыми ногтями в грудь. «Теперь я снова был один в лесу. Избегаемый и презираемый даже самыми маленькими созданиями леса».
Горный тролль опустил руки. Он едва слышно шмыгнул носом. Затем сжал кулаки и посмотрел на брата и сестру глазами, полными слёз. «Но теперь мы снова встретились. Судьба даёт нам второй шанс. Такое немногим дано!»
Энзель и Крете переглянулись. У этого тролля крепкие нервы, подумал Энзель.
«Но вы предпочитаете презирать меня, избегать моего общества. Я не только понимаю это, я даже уважаю это. Вам пришлось пережить нечто ужасное. И я беру за это на себя ответственность». Тролль решительно посмотрел вверх, словно ожидая за это замечание удара молнии.
Крете попыталась увести Энзеля.
«Позвольте мне сказать только ещё кое-что...» – прошептал горный тролль. Он глубоко вздохнул и выдохнул: «Как жаль».
Крете остановилась, поражённая печалью, с которой горный тролль прошептал слово «жаль».
Глаза гнома наполнились слезами, уголки его рта задрожали. «В разлуке с вами я много думал о наших отношениях. Ведь к тому времени кое-что выросло. Не просто симпатия, о нет. Не просто односторонняя дружба. Для этого есть только одно слово: любовь». Гном прошептал последнее слово так тихо, что его едва можно было разобрать. Он сел в траву, снял туфлю и начал играть пальцами ног. Его взгляд был устремлён в пустоту, и он улыбался, словно глядя в далёкое, более счастливое будущее.
