Мифорез все больше и больше занимался уничтожением литературы — предпочтительно своей собственной. «Я распадаюсь, значит, и литература должна, черт возьми, распадаться», — было его кредо, которое, вероятно, объяснялось его растущей ипохондрией и проблемами с естественным процессом старения. На презентации книги в Гральсунде Мифорез представил изумленным читателям, критикам и поклонникам изношенный зонтик и упорно утверждал, что это его новый роман. Лишить роман его романности считал он в то время своим важнейшим долгом. Он обстрелял издание своего «Дома Наттиффтоффенов» стрелами, а затем объявил его «переработанным изданием». Он отказывался подписывать свои собственные книги на встречах с читателями и, в свою очередь, требовал от собравшихся поклонников, чтобы они подписывали ему книги других авторов, которые он приносил мешками. Подобные выходки не способствовали лояльности читателей и критиков: звезда Мифореза начала закатываться.
Политические беспорядки в Замонии, вызванные Наттиффтоффскими малыми гражданскими войнами, не способствовали улучшению саморазрушительного настроения Мифореза и ввергли его в глубокий кризис смысла. До этого он был убежден, что его произведения составляют моральную основу замонийского общества, что-то вроде литературной конституции, которая скрепляет весь континент, — как могли ухудшиться условия, хотя он написал так много хорошего? С наивным изумлением он должен был теперь обнаружить, что его литературная работа мало — возможно, вообще ничего — не имеет общего с реальностью. Мифорез отреагировал с логикой психически больного: что могло быть более очевидным в таких обстоятельствах, чем объявить саму реальность фикцией?
Но настоящим толчком для самой причудливой из выходок Мифореза стало его углубленное изучение «Лексикона требующих пояснения чудес, форм существования и феноменов Замонии и окрестностей» профессора доктора Соловейчика. Это произведение пользовалось легендарной репутацией среди замонийских интеллектуалов и на время сделало профессора Соловейчика общественным деятелем, который даже грозил затмить самого Мифореза, — что последний воспринял как вызов и вследствие этого отважился выйти на тонкий лед научной диссертации.
Сначала Мифорез тщательно изучил лексикон Соловейчика и его стандартные работы по филофизике. Как видно из его переписки с друзьями, он, по-видимому, мало что в этом понимал: унижение, которое только еще больше его раззадорило. Элитарная академическая позиция Соловейчика и его позитивистское мировоззрение оттолкнули Мифореза, он решил противопоставить его трудам альтернативную поэтическую картину мира и написал сочинение, которое назвал «Учение о Фантазмике»{35}. Нелегко свести этот бессвязный труд к его абсурдным основным теориям, но ниже будет предпринята попытка: Фантазмика Мифореза предполагает, что вся Замония отнюдь не подчиняется точно измеримым и объяснимым законам природы, а состоит из чистого воображения, возможно, из мыслей некоего высшего существа, которое, возможно, происходит из другого времени или измерения. Мифорез зашел так далеко, что стал считать великолепно выросший лес или бурное море не чем иным, как умелым описанием природы, а банальный повседневный разговор — тщательно разработанным диалогом. Он всерьез утверждал, что мир состоит не из атомов, а из фантазмов — мельчайших единиц чистого воображения. Вокруг них, в свою очередь, вращаются так называемые Имагерины, спутники фантазии, которые действуют как связующее звено при формировании поэтической идеи. Когда Имагерины двух разных фантазмов соприкасаются, они и соответствующие им фантазмы сливаются друг с другом, и из этого возникают слова, части предложений, даже предложения и рифмы.
Слияние фантазмов, в свою очередь, вызвало бы поэтическую собственную динамику, творческий вихрь, который привел бы в движение другие фантазмы и вызвал новые столкновения Имагерин. Благодаря этой цепной реакции сливающиеся фантазмы достигали такой плотности, что могли накапливаться в целые стихи, новеллы и романы. Мир, заключил Мифорез, подчиняется не законам филофизики Соловейчика, а законам поэзии и воображения: «Я мыслю, следовательно, я существую!» — таков был вызывающий главный тезис его теории.
