Режиссер, все фильмы которого я к своим тридцати годам посмотрел по несколько раз, с первой встречи мне не понравился. Он брезгливо взял в руки мою книгу, посмотрел на нее как на вредное ископаемое:
— Да, о вас говорят. Лепетов постоянно о вас мне лепечет. Но название! Ужас! Как вас угораздило? Даже если меня заинтересует, название заранее придумывайте другое. Вы смотрели мои фильмы?
— Очень даже, — растерянно ответил я. — Вы — гениальный режиссер, — добавил я и не соврал.
— Лестно, — как-то с подковыркой ответил он, явно не веря моей оценке. — Ваша фамилия... Вы ведь Юрьевич. А ваш отец не снимался у меня в эпизоде?
— А как же, снимался! В «Не ждали». Юрий Лукич Сегень.
— Он жив-здоров?
— Да не жалуется. Он у меня вообще никогда не болеет. Много говорил о вас добрых слов. Передавал привет.
— Помнится, последний раз мы виделись, когда он...
— Увозил вас с дачи. С разбитой бровью.
— М-да... Были времена. Четверть века прошло. Ну-с... Извините, у меня много дел. Я вам позвоню. Лепетов оставил мне ваш номер телефона.
«Зачем вообще нужно было встречаться? — негодовал я, спускаясь на лифте. — Почему нельзя было просто передать книгу через Володю?» — горевал я, покидая страну кино, побывав здесь уж в очень короткой командировке.
Прошли осень, зима. Весной Лепетов сказал, что из незримовской команды он ушел, не сработавшись с «придирчивым Эолушкой», звони, Сашок, сам ему. В апреле, была не была, сделаю себе подарок ко дню рождения: решился наконец набрать номер этого гада, который, скорее всего, так и не удосужился прочитать.
— Нет, отчего же, прочитал. Тогда еще, в августе. Звонить не стал. Можете догадаться почему. Желаю дальнейших успехов. — И гнуснейшие короткие гудки в телефонной трубке.
Нетрудно теперь догадаться, почему я читал статью Люблянской в «Огоньке» не только с раздражением на автора, но и с греховным злорадством: так тебе и надо, Эолушка!
Но я еще недооценивал, в какой сокрушительный Сталинград попал тогда режиссер, которого я ценил очень высоко. Зародившееся тогда движение «Апрель» быстро стало вершителем судеб людей искусства, а Элеонора Люблянская в «Апреле» являлась одной из главных, наряду с Евтушенко, Шатровым, Приставкиным, Черниченко, Гербер. Сила зубодробительной статьи в «Огоньке» уже равнялась торпедированию со стороны газеты «Правда» в советские времена. Человека надолго, если не навсегда, вычеркивали из списков рукопожатных. Судьба тогда лишь ненадолго связала меня с Незримовым, дальше мы еще четверть века шли своими дорогами, причем его дорога стала сплошь усеяна колючими острыми камнями, по которым следовало идти босиком. Очень скоро его лишили кабинетика на «Мосфильме», перестали приглашать куда бы то ни было, не говоря уж о каких-нибудь Каннах или Венециях, где «новые садились гости за уготованный им пир». «Индульто» даже не оказался выдвинут на премию Ника. Ни по одной номинации. Истинный шедевр! А когда на премьере евтушенковских «Похорон Сталина» Эол Федорович сказал, что не каждый режиссер способен писать стихи и точно так же не каждый поэт способен снимать кино, Евтушенко воскликнул:
— Да какой же тут незримый! Тут зримый сталинизм!
И никто не вспомнил о том, как в молодости Женя писал: «Я знаю, грядущее видя вокруг, склоняется этой ночью мой самый лучший на свете друг в Кремле над столом рабочим».
Печать сталиниста, незаслуженно приляпанная к потомку богов, проступила яснее и четче. А вопрос о съемках «Камеры-обскуры» отпал полностью, потому что никто не хотел финансировать режиссера, проклятого всеми. И никто не заступался за него. Лишь святой человек Нея Зоркая вспомнила, как называла фильмы Незримова увражами, робко возразила: товарищи, товарищи, не выплескивайте ребенка вместе с водой, отделите мух от котлет, но на нее зашикали и заставили умолкнуть.
На экраны тогда сыпались фильмы, снятые на плохой пленке, но удовлетворяющие запросы стремглав демократизирующегося общества, всякие там «Сукины дети», «Бакенбарды», «Так жить нельзя» и прочее. Незримов не желал ни скверной пленки, ни идти на поводу у эпохи перемен. Лучше вообще ничего не снимать. Проживем на зарплату жены.
Однако и этот источник дохода вдруг исчез, когда новый министр иностранных дел Козырев потребовал уволить Марту Валерьевну из МИДа. Вот как Незримовы встречали шестидесятилетие Эола Федоровича! Никаких — еще недавно ожидаемых — наград, ни тебе звания народного артиста, хотя Люблянская его даже таковым ошибочно нарекала, ни орденов, ни медалей, ни премий, даже грамот. Он стал незримым, как упавший бомж для спешащих на работу прохожих. К своему шестидесятилетию Бондарчук получил звезду Героя Соцтруда, Рязанов и Данелия стали народными СССР, все что-то получали к этой дате. Кроме Незримова.
