— Но, как видишь, бывают варианты и похуже, — сказал Эол Федорович, когда пришла скорбная весть о том, что бедный Коля Рыбников к своему шестидесятилетию получил не награды и премии, а преждевременную смерть. Полутора месяцев не дотянул до юбилея. Он ведь на двенадцать дней старше Эола. Сердечный приступ, Троекуровское кладбище, участок № 2. А как его любил народ! Могли бы и Ваганьковское, а то и Новодевичье дать, сволочи. В последнее время Колю забыли похуже, чем Эола, только что обвинительных статей на него не писали. За двадцать лет ни одной крупной роли, сплошные эпизодики. Пробавлялся творческими встречами со зрителями и накануне смерти вернулся с одной из таких, веселый: помнит меня народ-то, помнит, любит! Малость выпил, лег спать и не проснулся. Нам бы так, повторяли на похоронах как дураки, не мучился, не мучил.
— Коля все-таки любил тебя, хоть ты и сволочь, — сказала Незримову на поминках овдовевшая Алла.
Он хотел ответить что-то дерзкое, типа тебя он тоже любил, хоть ты и шалава, но сдержался.
Ровно через два месяца после того, как воронежского парня, не дожившего до шестидесяти, погрузили в московскую землю, шестьдесят исполнилось его нижегородскому однокурснику. И ничто не содрогнулось, весь день только телефон звонил, а газеты, журналы, радио и телевизор молчали.
— «Молчание ягнят» — это про нас, — сказала Марта Валерьевна, услышав название нового нашумевшего американского фильма. — Нас уже и на премьеры не приглашают, боятся прослыть нашими друзьями.
Впрочем, это не вполне соответствовало истине. Друзьями оставались и не боялись этого Лановой и Купченко, Бондарчук и Скобцева, Михалков-младший, Данелия, большинство актеров, снимавшихся в фильмах Незримова. Нет, Незримовы оставались любимой парой в том старом, догорбачевском киношном сообществе, к ним ходили в гости, и они ходили в гости, их звали не на каждую премьеру, но на большую часть премьер.
Увы, для Незримовых закрылась Испания, тамошний мир кино счел пеликулу «Индульто» случайным недоразумением и быстренько забыл, продолжая фанфарить Альмодовара и прочих творцов всемирной растленки. Мадрид и прочие прекраснейшие города пиренейской страны с их незабываемыми фиестами и феериями, корридами и фламенко становились похожими на образы пленительного сна, в котором все было нереально, но ярко и четко. Ньегес звонил все реже и реже, ему там тоже досталось за соучастие в тягчайшем преступлении — воспевании кровожадной тавромахии. Когда в Мадриде баски устроили очередной теракт, Санчо позвонил сообщить, что среди пострадавших оказался Рафаэль Арансо, бедняге оторвало обе ноги, и Эол наорал на Сашку:
— А ведь ты, гад, тогда на меня давил: «Ничего с Рафаэлем не случится». Ну что, не случилось?
— Я вообще мог бы тебе ничего не сообщать, карамба, — оправдывался Ньегес.
— А может, это не мои фильмы, а твои сценарии калечат и убивают людей, а?
— Dios no lo quiera, — бормотал Саша на другом конце провода, перекладывая ответственность на Господа Бога.
А через полгода после этого разговора идальго Ньегес-и-Монтередондо позвонил и сказал, что решил раз и навсегда покончить с кино, никаких сценариев, он вступил в права наследства на часть бывших имений своих предков, разбогател и теперь с ужасом вспоминает все муки, связанные с детищем Люмьеров.
— Так что прости, Ёлыч, но на меня больше не рассчитывай. А в гости приезжай в любое время.
— Не хочу я в твою Испанию. Раньше там царствовал альмудехар, а теперь — Альмудовар.
И супруги Незримовы тупо сидели на своей даче, купались в пруду, зимой катались на лыжах, временами ненадолго десантировались в Москву и всё ждали чего-то, ведь не может такое длиться вечно, что они никому не будут нужны, такие одаренные, умные, возвышенные, гениальные. Они еще не поняли, что наступили времена, когда всей стране стали не нужны ни одаренные, ни умные, ни возвышенные, ни гениальные.
— Гэкачеписты, Язов дал приказ! Гэкачеписты, зовет Отчизна нас! — пел Незримов подслушанную на улице песню под хренниковский мотив «Марша артиллеристов», направляясь в последний день августовского путча на премьеру данелиевского «Паспорта».
И после просмотра искренне восхищался новым достижением милого Гии:
— Лучший фильм за последние несколько лет! Гия, я так рад! А то уж боялся, ты теперь и впредь всякую кин-дза-дзу гнать станешь. Очень, очень рад за тебя!
— Похвала Незримова десяти похвал Зримова стоят, — отшучивался, смущаясь, Георгий Николаевич.
— А что за актер великолепный?
— Жерар Дармон. Алжирский еврей. Я его во Франции в захудалом кафе-театре приглядел. А фильм французы финансировали, потребовали, чтобы француз снимался в главной.
— В десятку! Посоветуй ему меня. Я его в своем будущем фильме снимать буду. В «Камере-обскуре». Будет Кречмара играть.
