А бой за деревню Енкино, а три убитых фрица, а несколько взятых в плен, а медаль «За боевые заслуги», а тяжелейшее ранение после подрыва на мине?.. И еще один ветеран Великой Отечественной насупился на неосторожного правдолюбца. Впрочем, Гайдай потом тайком взял Незримова за рукав:
— Не зря тебя Тодоровский штафиркой называет, но ты, сучоныш, прав, я сам вижу, что не то кино стал снимать, как раньше. Так что же мне, уходить?
— Если честно, то да, Леонид Иович. Прочтите у Тютчева «Когда дряхлеющие силы нам начинают изменять...».
И шахназаровский «Город Зеро», ставший еще одним символом перестройки, ему, видите ли, тоже не понравился, а там секретарша полностью голая разгуливает, смыслы один на другой наплывают, не успеваешь их разгадывать, и все в десятку.
— Да в том-то и дело, что не в десятку! Где-то близко ложатся пули, но все в семерку, восьмерку, а то и в молоко.
Количество обиженных Незримовым росло в прямой зависимости от количества новых и новых символов нового мышления, ниспровергающих прогнившую советскую систему. Некоторые, как Гайдай и Шахназаров, обижались, но благородно, зла на выдающегося режиссера не держали, а другие уже начали сбиваться в стаю, чтобы, когда наступит подобающий час, наброситься и загрызть стареющего Акелу. Вот только стареть волчара пока не собирался, накануне своего шестидесятилетия оставался бодрым, полным сил, поджарым и бесстрашным.
Его «Индульто» вышло на экраны в мае того же года, когда появились «Последнее искушение Христа» Мартина Скорсезе и «Человек дождя» Барри Левинсона, оба фильма потрясли его, и он надеялся, что «Индульто» встанет в один ряд с ними, но не тут-то было. В Испании противники корриды организовали акции протеста, штурмовали кинотеатры, требовали запрета пеликулы, и многие прокатчики испугались, пошли на поводу. В СССР никто не понял, зачем вообще это снимается в то время, когда надо о бандитах, проститутках, грязной бытовухе, ворах в законе, кровавом режиме, преступлениях Сталина, самодурстве Хрущева, распутстве Брежнева, пора развенчивать Зой Космодемьянских и Саш Матросовых, свергать с постаментов панфиловцев и молодогвардейцев, выискивать во всем подлую кривду. В Испании писали на транспарантах: «Альмодовар — да! Незримов — нет!» В родной стране просто пожимали плечами: ну и что? кого теперь этим удивишь? кино вчерашнего дня, ни одной сцены откровенного секса, даже ни одной голой сиськи, Сталин добренький, испанских детишек никто не принуждает орать коммунистические лозунги, а эти корриды и фламенко нам вообще по барабану.
Как нарочно, умерла Долорес Ибаррури, лишь собиравшаяся посмотреть пеликулу, в которой, пусть в эпизоде, актриса играет ее роль. Но куда хуже, что ушел из жизни Громыко, а он, что уж тут скрывать, симпатизировал Незримовым, опекал их, и не прошло месяца, как горбачевский министр иностранных дел Шеварднадзе, одинаково плохо говоривший и по-русски, и по-грузински, приказал назначить в Мадрид нового атташе по культуре, а Марту Незримову вернуть в Москву. А почему? А потому! Видели мы, что там ее муженек наснимал, только вред репутации советского киноискусства.
И именно в это время позднего горбачевизма судьбе угодно было послать мне связника с Незримовым в виде Володьки Лепетова, с которым я однажды вместе работал на строительстве олимпийского объекта, а он потом окончил ВГИК и поступил младшим помощником режиссера к Эолу Федоровичу, начинавшему тогда работу над «Камерой-обскурой»:
— Саня, он замыслил не просто экранизировать Набокова, а показать, как падение нравов неизбежно приведет к гибели всего человечества. Хочу тебя с ним познакомить. Дай ему прочесть твой «Похоронный марш». Гениальная книга! Он уцепится.
Мой первый роман тогда отхватил премию имени Горького как лучшая дебютная книга молодого автора, обо мне заговорили, мое имя высветилось на табло мировой литературы, и казалось, никогда уже не померкнет. Да и роман, написанный еще накануне перестройки, пророчески показывал обреченность советского уклада жизни, гибель множества судеб, наступление нового времени, и его хвалили все вокруг, включая тех, кто еще недавно писал в редакциях и издательствах сокрушительные рецензии. Смешнее всего повели себя чехи из «Лидове накладателстви» — заключили со мной договор на перевод и издание, но сначала тянули, потому что в Праге перестроечное мышление испуганно тормозило: как бы снова не ввели танки; а потом, когда вместо танков из СССР пришла перестройка, вообще отказали: нам теперь ваша русская литература не интересна.
Однажды меня уже приглашали на «Мосфильм» с «Похоронным маршем» в рукописи, которую взяли на проходной и дальше меня не пустили, а рукопись легла на мосфильмовское дно, как потопленный героическим Маринеско лайнер «Вильгельм Густлофф». Теперь мне удалось проникнуть в святая святых советского кино значительно дальше — в главный корпус, где на четвертом этаже все еще располагался небольшой кабинетик Эола Незримова.
