Я смотрел на горы и долины тела цыганки. Холмы ее грудей. Шары ее бедер. Упругую равнину живота и стрелы ног.
Клубнично-розовые соски ярко выделялись на фоне кремово-белой кожи. Лобковые волосы ниже пупка были такими же смоляными, как на голове, и от этой совершенно запретной картины у меня закружилась голова.
– Одевайся, – сказала цыганка шерифу, который тут же схватился за трусы и брюки и натянул на свои волосатые ноги. Потом повернулась и посмотрела прямо на нас. – Шоу окончено, детвора. Понравилось?
Она отошла от шерифа, подняла с земли свою одежду. По пути к нам надела черные штаны и через голову натянула черную рубашку. В нескольких шагах от нас остановилась и окинула нас изучающим взглядом.
– Чак Арчибальд, Салли Бишоп и Бен Грейвс – да, я знаю, кто вы. У меня есть дар видеть.
– Видеть?.. – переспросил Хомяк. Он смотрел на нее, как верующий на снизошедшего к нему ангела.
– Я вижу то, что скрыто от других. И знаю то, что другим знать не дано. Не надо было вам сюда приходить, дети.
Собравшись с духом, я сказал:
– Вы сегодня приходили ко мне домой. Говорили с моей мамой. И заставили ее танцевать. Зачем?
– У меня свои причины, Бен Грейвс.
– Но зачем? Почему именно она? Если бы медики ее не усыпили, она доплясалась бы до смерти, как другие в нашем городе!
– Есть вещи похуже смерти, – просто ответила она. – А сейчас вы пойдете со мной.
– Куда? – с вызовом спросила Салли.
– Куда отведу, туда и пойдете, девочка, – сказала цыганка. Она не повышала голос, но он изменился, стал жестче. Она взглянула на полицейских. – И вы тоже.
Она прошелестела мимо нас, излучая запах сосновых иголок, травы и лесной чащи. Шериф и его помощник пошли за ней. К шеренге присоединился Хомяк, потом Салли, потом и я. Я не знал, куда нас ведет цыганка, но, кажется, мне оставалось только идти за ней. В голове мелькнуло – дать стрекача, схватить за руку Хомяка и Салли и рвануть к лесу, но ноги меня совершенно не слушались. Они словно отделились от моих мыслей, а сами мысли стали чужими. Чужими, навязчивыми, враждебными, словно какой-то иной разум вселился в тот, что был знаком и привычен. В организм проник паразит – и это напугало меня до крайности.
Цыганка повела нас вокруг брезентового тента, мимо беспорядочно запаркованных машин. В воздухе висел запах дыма, жареного мяса и марихуаны. Собравшиеся у костров смолкли и просто смотрели, как мы шествуем мимо. Цыганка ничего не сказала, они тоже молчали. Атмосфера, полная смутной угрозы, с каждой секундой накалялась.
Цыганка прошла под изодранным экраном, и мы вступили в унылый темный лес. Она остановилась перед двумя деревянными решетчатыми фургонами, стоявшими на площадке, устланной высохшими листьями и сосновыми иголками. Один красного цвета, другой желтого. Вдоль всей длины обоих тянулись черные железные перекладины. Фургоны стояли на больших колесах с белыми металлическими спицами: в таких когда-то перевозили львов, тигров и других цирковых животных.
Цыганка откинула задний борт красного фургона. Красноречиво взглянула на шерифа и его помощника. Те послушно забрались на металлическую сцепку, очевидно когда-то приспособленную для того, чтобы фургон цеплять к грузовику, и влезли внутрь. Она с громким лязгом подняла борт и закрыла его позеленевшей от времени штангой-задвижкой.
Потом повернулась к нам, и мы послушно вскарабкались в желтый фургон.
Она захлопнула дверь и заперла нас внутри.
– У вас будет долгая ночь, – сказала она и ушла.
Я поднялся из-за стола, закурил и окинул квартиру невидящим взглядом. Мой разум еще оставался в прошлом, прокручивая совершенно нереальную встречу с цыганкой тридцать один год назад.
В тот день она нас загипнотизировала. Я был в этом совершенно уверен. Четко помню какое-то холодное покалывание под черепной коробкой. Мысли расталкивали одна другую и рвались наружу, словно в приступе клаустрофобии. Независимая психическая деятельность была парализована. Я не понимал, каким образом гипноз удался ей так быстро, не понимаю этого и сейчас. Никаких пассов на кушетке психиатра, никакого мягкого, успокаивающего голоса, никаких раскачивающихся маятником карманных часов. Она просто на нас посмотрела – и этого оказалось достаточно, чтобы похитить наш разум.
Возможно – маловероятно, но возможно, – что Салли, Хомяк и я позволили ей запереть нас в цирковом фургоне, потому что, будучи детьми, знали свое место – в самом низу тотемного столба. Но почему позволили себя запереть шериф и его помощник, и даже не протестовали?
Скажу больше, в том сентябре восемьдесят восьмого несколько жителей Чатема – включая мою маму – были ввергнуты в состояние внезапного непроизвольного танца. Вы можете зайти в городскую библиотеку Чатема и прочитать об этом в старых газетах «Кейп-Код кроникл», сохраненных на микропленке. Можно найти упоминание об этих событиях в интернете, если как следует покопаться.
