Серджо… мы договорились встретиться сегодня утром. Как глупо было обещать учителю того, чего не в силах выполнить, как безобразно, как недостойно будущей Архикратиссы нарушать слово!
«Прими решение или его примут за тебя», родился в моей кружившейся голове сенильный голос, мудрый как ветер в горах. Я не послушала его советов и позволила собой манипулировать, да в прибавку смирилась с этим, побоялась, будто Луан отнимут навсегда. Как глупо! Лучше бы отказалась, зато с подругой точно было бы всё в порядке…
Шмыгнув носом, я обречённо посмотрела на стену-решётку, где двигались шестерёнки. Вот бы сломать одну из них. Закидать чем-нибудь, чтобы остановились, чтобы… нет, конечно, Толстый Шъял не даст сломать летающее судно. Глупо верить в… глупо думать…
Я не запомнила, как усталость и горе сбросили меня в бездну сна — в нём ощущался тот же необоримый страх. Там, где разум обычно отдыхал от реальности, Шъял преследовал меня. Тучного его тела не видела, были только хлопанье рук и уродливый хохот, хлопанье… и хохот…
Вечером низенькие увальни принесли сундук с вещами и поставили столик с ужином, а сами поспешно удалились, затворяя круглую дверь. Проснувшись — и жалея об этом, я подобралась к кровати, тяжко, как раненый зверёк. Есть не хотела. В принципе ничего не хотелось, кроме смерти. Горло болело, язык и кончики губ онемели, коленки, казалось, скоро переломятся под тяжестью тела.
Суп, кубок с вином и хлеб — нет и четверти того, что готовили во дворце! «Хочу, чтобы там был яд!» — я съем его, а Толстый Шъял, Люциус Силмаез, этот князь Арбалотдор перебьются. Последняя из рода Аквинтаров умрёт с гордо поднятой головой, как книжные герои, которые унижению предпочли смерть.
Яда, к сожалению, не нашлось, еда была безвкусной и к тому же остывшей. Я не доела и до половины, как меня затошнило и, выкинув в ведро для мусора объедки, вернулась на кровать.
От постельного белья пахло глиной и маслом, от подушки несло дождём. Привстав, я заглянула в иллюминатор над изголовьем кровати, закрытый накрепко, как тюремная решетка.
Сердце сжалось — рваные облака простёрлись внизу, под ними разостлались зелёные деревья и лужайки, отсюда как игрушечные. Ощущение высоты вскружило голову. Вглядываясь, я закусила губу. Плечи её окоченели и пальцы непроизвольно впились в изголовье кровати.
Я отпрянула, словно могла упасть.
Упасть? Может — то и нужно. Может — это альтернатива.
Жалко, что Луан нет. Ей бы понравилось. Ей, бесстрашной и мудрой. Не такой как я.
И дядюшке Тину бы понравилось. Это он познакомил меня с Луан, которую я, клянусь и небом, и землёй, запомню навечно, имя которой буду шептать по ночам. Это он подарил книгу про Симмуса Картографа, одарил детство славными приключениями и деяниями молодого, красивого, изобретательного учёного — моего идеала, моего цезаря.
«Дядюшка… мой милый дядюшка…» — думала, опустившись на колени, — «прости, что подвела тебя!» — Я всхлипнула и воззрилась на иллюминатор в гневе и бешенстве. — «Ты далеко… может, ты мёртв… Говорят, после человека остаётся душа. Ну так явись ко мне духом! Явись! Сыграй мне что-нибудь на своей золотой кифаре! Почему я не ушла с тобой… ну да, ты бы не пустил меня, знаю, потому что я была слишком маленькой… Но, глупая какая же я была, когда осталась во дворце! Клянусь, я бы отправилась к горизонту! Навстречу приключениям! Навстречу опасностям! Со мной была бы только Луан — мы бы тебя отыскали, милый дядюшка… и вернулись вместе…»
Дверь с шумом отворилась. Вошёл мужчина в розовом ферязе с распоротыми рукавами.
— Не помешал? — Я обернулась на его голос и узнала менестреля, бывшего с Толстым Шъялом, когда они встретились на стене крепости. — Солнышко!
Я напрягла лицо, выдавливая из себя улыбку. Не получилось.
— Вам не помешало бы развеяться, — сказал он, за его спиной висел музыкальный инструмент, близкий к кифаре по виду. — Хотите, я что-нибудь вам сыграю? — Давно заученным движением он снял его со спины и провёл пальцами по блестящим струнам. — На севере это называется лютня. В Вольмере её зовут апровхремход.
Корпус, похожий на расколотый жёлудь, переплетённые лилии на шейке и у основания грифа, резонирующие отверстия — такие, как у кифары дядюшки…
Для такой красивой вещи такое грубое название.
Я подняла глаза на менестреля. Его лицо было приятным, как рассвет после ночной грозы.
— Согласен, — он угадал мои мысли, — название не ахти.
— Я хочу уйти отсюда, — резко сказала я. — Помоги мне.
Он нахмурил тонкие брови. Расхохотался.
— Нет, прости. У меня таких прав нет.
— А у кого есть? — Я упёрлась в изножье кровати. — Вели ему!
— Не могу…
— Как так?! — Прокралась мысль бросить в него что-нибудь увесистое, но под рукой одеяло да наволочки. — Почему??
— Я здесь не для этого.
— Не смею к себе такого!.. такого… шения…
«Проклятые слова, почему вы путаетесь, когда не надо!»
— Не мне приказывать послу. Могут и сбросить. Но ему нравится моя музыка… и тебе понравится, а?
— Я хочу домой, — обхватила коленки.
— Как насчёт баллады о Первом Затмении?..
— Успею наслушаться!
— Если говоришь, что успеешь, то не успеешь никогда…
