— Дедушка Медд мало о себе говорил. — Фирс опустился на корточки и свесил руки. — Вот я и хотел узнать… ну, правда это, что ли?
Дэйрану понравилось, как он это сказал. Не прозвучало ни одной бахвальной нотки. Удивительно.
— Ты о чем, Фирс?
— Ну, — протянул юноша, — он говорил, что вы вместе служили. Но я не могу в это поверить. Вы слишком молоды для старика, и при этом точно не так молоды, как я…
«Время здесь течет иначе, дорогой Фирс».
— Старина Медуир был самым отчаянным из щитоносцев, которых я встречал, он действительно редко бывал дома, а под конец жаловался мне, что однажды выберет или службу, или семью, так как одно исключает другое. — Дэйран подобрал горстку листьев, лишь бы чем-то занять руки. Он погрузился в воспоминания. — Но Медуир был человеком добродетели. Он отказался от выбора и сложил голову. Жил и умер в согласии с природой.
— Как это — в согласии с природой?
Воин привёл ему кредо, которому учил Медуир:
Как жить в согласии с природой?
Жить разумно.
Жить бесстрашно.
Жить по правде.
Жить счастливо.
Ибо природа людей — разумна,
Ибо природа людей — бесстрашна,
Ибо природа людей — это благо,
Ибо природа людей — это счастье.
— Прошло пятнадцать лет, а я помню, что он сказал. Что не может предать священную присягу нашего ордена и оставить Архикратора в лапах язычников. Он думал, что Архикратор Аврелий лишь обманутая марионетка, и ты не представляешь, как он в это верил. Да, мы все надеялись, но он… был неотступен.
— Почему вы не рассказывали этого раньше? Почему молчали? — Фирс, вероятно, давно смирился с исчезновением дедушки, ведь у него были любящие родители и детство, незамутнённое печалью. Но Дэйран ещё ребёнком повстречал Медуира, и практически всю жизнь служил Архикраторам, а Первый Щит Холдви помогал ему в том.
— Вы ответите? — повторил Фирс, хмуро глядя на него.
— Медуир умер. Думай о живых. Ты вернёшься в Алаонду[2].
— Но я хочу быть, как мой дед! Как Медуир Щитоносец!
— Мужчине важно стать собой, — осадил его Дэйран, видя, как на лице Фирса с безрассудностью уживается готовность снести горы во славу себе. — Запомни раз и навсегда. Быть собой важнее, чем строить из себя кого-то, кем не станешь. Но это не значит, что ты должен забывать уроки фехтования. И ты должен помнить о скромности. Медуир был могуч, как медведь, однако не искал почёта.
— Это ведь мой дедушка вас научил, да?
— Чему?
— Сражаться!
— Большей частью, да. — «Намного большему, чем просто сражаться…»
— Значит, вы не такой уж и сильный…
Дэйран разыграл недоумение.
— Почему ж?
— Ну как почему… если он был великим, то почему погиб так нелепо?
— Я не знаю, как он погиб, — улыбнулся Дэйран. — Может, он погиб, положив множество язычников, и раненым добрался до трона. Может быть удивлённый Архикратор посмертно признал в нём своего друга. Повторяю, это неважно.
«Нет, было не так. Но этого ты не узнаешь. Да, он пришёл во дворец. Да, положил врагов, которые пытались его убить. Да, он преклонил колено перед Его Величеством, перед Аврелием Отступником, но Аврелий приказал сжечь его. И я видел обугленное тело, сброшенное на городскую помойку».
— Смотри, — Дэйран показал на группу людей, расхаживающих вокруг стелы Эвраксия Благородного. — Паломники. Среди них, наверняка, твоя матушка. Рано или поздно они приходят к стеле, чтобы почтить память Первого из Избранного рода. Идём к ним?
Поднявшись, они отряхнули сучки и листья, и вышли из золотой рощи под пение соловья. Дэйран повёл Фирса к паломникам. Тот постоянно оглядывался, жадно ухватывая глазами красоты Агиа Глифада — этериарх, шествуя позади, без труда это определил. Он и сам, посетив обитель в детские годы, прилепился к её неувядающей благодати.
Своё детство Дэйран почти не помнил. Его мать была вольноотпущенницей, а отец поваром в деревенской таверне, словом, люди из «низшего» сословия, которых и за людей-то обычно не считают. Он не мог, как Фирс, похвастаться мастерами меча в своей родне, или как Аврелий Отступник, кровными узами с Эвраксием Благородным. Но отсутствие великих предков никогда не беспокоило Дэйрана. В составе группы паломников он путешествовал в Агиа Глифада, как обычный мирянин, и здесь впервые познакомился с Медуиром. Когда отец погиб на войне, а мать слегла, Медуир обучил его всему, что знал сам. С тех пор Дэйран видел золотые листья, розовые купола и резные стены Агиа Глифада чаще, чем Аммолитовый трон.
Слушая шелест листьев под ногами, Дэйран молчал. Фирс тоже сохранял тишину. Издали доносилась речь отшельника в бордовом балахоне, с интересом повествующего о Трёх Странниках, и как Эвраксий, первый Архикратор Эфилании, обрёл веру.
