— Его господин желает с тобой встретиться. — Я обернулась. Опекун стоял, прислонившись к поручню трона.
— Консул Силмаез? Вы здесь? Я… простите…
— Моя непонятливая, — ласково отвечал Люциус, спускаясь с возвышения, — посмотри на него, он хочет, чтобы ты выполнила его просьбу, пошла вслед за ним.
— К Толстому Шъялу?!
Консул смерил меня холодным взором. Задрожали пальцы, я спрятала их в подмышки, боясь выдать волнение.
— К уважаемому послу Шъялу. Так корректнее. — Затем он указал на оборванца. — Смотри, как он распинается перед тобой, точно перед княгиней. Кстати, его зовут Джорк, и он славный малый. Правда, Джорк?
— Уху, Джорк, — ответил тот, — сланый маый, уху.
Это должно было что-то значить, но я непонимаючи хлопала глазками. Спустившись, Люциус дотронулся до моих плеч, указательным пальцем провёл по щеке.
— Ты пойдёшь за ним.
— Не пойду, — почти выкрикнула я. Люциуса это нисколько не смутило. — Без Луан я никуда не пойду.
— А, зости[1] Луан. Брось. Ты должна выйти из уюта, иначе Архикратисса из тебя получится, как волк из овцы, дурён и труслив.
— Уху, вокк из цы, уху — сказал Джорк.
— Ни-ку-да я не пойду, — процедила я.
Люциус вздохнул.
— Пока я твой опекун, не спорь со мной. Если ты не пойдёшь, я буду вынужден запереть тебя в гинеконе. И, конечно же, там не будет Луан, чтобы скрасить твоё наказание. Ты поняла меня?
Щёки вспыхнули. Глаза заслезились. Я готова была броситься наутёк, но суровость в высоком голосе консула насторожила и сбила с толку.
От Люциуса несло вином. Он сложил за спиной руки.
— Ты меня поняла, Меланта? — уже жёстче повторил он.
— Да.
Удовлетворившись, он заговорил на языке Вольмера. Никогда не думала, что опекун знает, как говорят варвары. Одноглазый одарил его беззубой улыбкой. В мою сторону он бросил какое-то слово, которое напомнило удар барабана.
— Он хочет, чтобы ты шла за ним к северо-восточной башне, — перевёл Люциус.
— Уху, к севочной баше, уху.
Улыбнувшись, варвар вытер лицо и, шмыгая носом, поплёлся к двери. Оставалось выполнить его просьбу, а не то консул Силмаез оставит без Луан. И в страшнейших кошмарах я не смогла бы представить дни абсолютного одиночества.
Я съёжилась от окатившего холода. Стражники сопроводили до ворот, но за порог не вышли — консул не разрешил. Бритоголовый оборванец свернул на мостик, ведущий к восточной стене, и ветер принёс эхо морского прибоя. Распущенные волосы трепетали, заслоняя лицо.
Базилика-из-Калкидона была не только резиденцией, но и крепостью, построенной на скалистом островке посреди залива народом, который жил в Аквилании задолго до эфиланян. Внушительной апсидой она уходила в клиф. От апсиды отходили массивные белые стены и собирались у ворот в северной части. На берегу стена отходила от воды на несколько метров, что создавало в ложбине между скалами маленький пляж. Серджо говорил, что в молодости спускался на верёвке, чтобы искупаться, но даже тогда это было рискованным делом — одно неловкое движение, и ты свалишься на острые зубья.
С седьмого уровня гребни волн казались волокнами пены. Они наступали с медлительностью морской коровы, и пропадали у берега, как призраки при наступлении дня. Но вид со стены по-иному открывал привычное море. Оно не умело молчать. Как отступающая в бою армия, могло отхлынуть, но, набравшись сил, вновь и вновь накатывало на отлогие берега.
То, чего нельзя было увидеть с окна гинекея, можно было рассмотреть между зубенчатыми рядами стены. Волны взрывались, вспенивались, находя на скалы. В воздухе кружил хрустальный запах — вдыхая его, слушая дуэт ветра и соли, я старалась не думать, что иду к Шъялу по ни капли не ясной причине.
Мой спутник нелепо посматривал на буруны. Когда одна из больших волн взбежала на скалы, он дёрнулся в сторону, будто испугавшись, что она захлестнёт стены. Его страх позабавил и даже поднял мне настроение. Оказывается, такие здоровенные дикари боятся того, чего не боится хрупкая девушка!
Подойдя к вытянутому к берегу пролёту, где в осадное время располагалась баллиста, я разглядела других людей, похожих внешне на спутника, но столь титанически спокойных, что пришёл мой черёд дёргаться. Бесстрашные, уверенные в себе, они куда более опасны, чем этот полуслепой Джорк.
У округленного ряда зубцов, на лектусе[2] с красной подушкой, лежал обрюзгший мужчина. Его маленькие глаза, пропадающие в больших глазницах, были устремлены в небо, толстотелые руки лениво покоились на груди, на камзоле, который казалось вот-вот порвётся и жир растёчется по стене.
Я не могла уяснить, как ложе выдерживает этого человека. На воздухе Толстый Шъял смотрелся ещё дороднее, чем на пиру в Обеденном зале.
«Всё будет хорошо…»
Завидев меня, человек в шапочке, стоявший справа от Толстого Шъяла, заиграл на каком-то музыкальном инструменте с длинной шейкой и щипком. Издаваемая мелодия вытекала медленно, как духи из опустевшего флакона.
Оборванец сказал что-то на неразборчивом языке. Посол вяловато склонил голову набок, его цвета ржаного хлеба глаза выпялились, отчего я непроизвольно огляделась, ища спасительную улыбку Луан.
