«Страшное, но пока не наказуемое преступление», подумал Сцевола, и вспомнил Магнуса с его убеждённостью в отсутствии Божеств. И тем не менее Реюс и Тимидий одни из подозреваемых, стоит прислушаться к словам жреца.
— Быть может, он осквернял святыни?
— Только Боги ведают, — признался Лефон. — Мальчишка глупый он, но не самонадеянный. Старый Лефон не раз видел, как он делал Клавдии противные Богам комплименты, называя её именами звёзд, святым цветком, более прекрасным, чем сама Ашергата!
— Увы, комплименты разрешены законом.
Лефон глянул через плечо на дверь.
— Старый Лефон может идти, Ваша Светлость?
— Вы куда-то спешите?
Из его уст вырвался влажный кашель. Почти осиплым голосом жрец пролопотал:
— Нет, кхе-кхе… но у старого Лефона уже не то здоровье, чтобы дышать такой затхлостью.
Долго задерживать этого человека Сцевола не имел права, но, не ожидая, что добьется чего-то большего, рискнул задать контрольный вопрос.
— Мы заметили, что вы не удивились, когда зашли. Вы не устрашились орудий, и не опечалились, когда узнали, что ваша дорогая ученица похищена и, быть может, уже мертва. Вы… не лжёте? — Сказав это, магистр наклонился к нему. Жрец, ленивый, как старый кот, греющийся на печи, лишь моргнул.
— Если Боги желают, чтобы её нашли, — сказал он, — то её найдут. Кто такой старый Лефон, чтобы противиться воле их?
— Никто, — вздохнул Сцевола. «Если жрец что-то недоговаривает, смертному не по силам узнать — что». Он протянул левую руку ладонью вверх. — Погадайте Нам, о жрец. Как закончите, можете идти.
Крякнув то ли от досады, то ли от удовольствия проявить себя, старик схватил его руку, но глаза — поблекшие янтарные круги с расширенными до предела зрачками — уставил на Сцеволу.
Пальцы его безошибочно коснулись чувствительных кожных нитей на ладони.
— Неужели у Вашей Светлости нет своих гадателей?
— Мы хотим посмотреть, на что вы способны. — Гадания не относились к протоколу допроса, но из любви ко всему непостижимому Сцевола решил узнать, что Боги покажут ему теперь, когда на горизонте громкое дело.
Старик закрыл глаза.
— Давно не доводилось старому Лефону обслуживать магистров оффиций. — Его палец скользнул к линии сердца. — Старый Лефон видит Предателя, Лжеца и Убийцу, идущих рука об руку. Связано ли это с Клавдией, старый Лефон не знает, но знает, что линия сердца пересекает линию ума, и однажды вам придется сделать выбор.
— Между умом и сердцем? Как это?
— У вас также длинная линия наследства. — Он развернул его ладонь и ощупал область около мизинца. — Вы запомнитесь потомкам. Вашим, или тем, кто продолжит ваше дело.
— Что до Нашей судьбы…
— Линия вашей судьбы кривая и извилистая, — ответил старик, — вы шли к своему пути так долго и так тщательно, что обходили почти все преграды, и старый Лефон думает, что вы единственный за целую эпоху, кто достигнет высот.
— Теперь, если позволите, Мы погадаем вам. — Сцевола быстро перехватил его морщинистую руку и ткнул пальцем в случайную точку на озяблой ладони.
— Это линия жизни, не так ли?
— Да… — На лице старика читалось недоумение.
Не позволив ему сказать, Сцевола провёл тем же пальцем вправо и вниз.
— А это линия судьбы и линия здоровья?
— Да, но зачем…
Сцевола зажал его ладонь в тиски и вгляделся в распахнутые глаза.
— Если Мы узнаем, что вы обманывали Богов своей ложью о похищении Клавдии или о Нашей личной судьбе, то в каждое место из указанных Нами вобьют по гвоздю. Свободны!
Ничего не ответив, жрец высвободил руку и, дождавшись отпускающего жеста Сцеволы, поплёлся к решётке. От старческой слабости он пошатывался, его колени тряслись, дыхание хрипело и надрывалось, как у затасканного мула, но ничего из этого, ни один мускул, не помог Сцеволе глубже узнать Лефона или хотя бы понять, испугался он угрозы или проигнорировал её.
Ликторам было велено следить за ним чуть менее пристально, чем за Тимидием, предоставив ему свободно гулять по городу, но — в обязательном порядке доложить, если хиромант решит покинуть Аргелайн.
Перед тем, как вызвать третьего подозреваемого, Сцевола подождал, собирая разрозненные мысли, убегавшие из него время от времени, и отдохнул от служебного долга. Упёршись в край стола, он думал о Юстинии — почему-то его разум наотрез отказывался порождать иные образы, кроме женщины из Флосса, ранимой, как котёнок и упорной, как дубовый ствол, ничего не обещавшей ему, попавшей лишь единожды в его таблиний. Вновь и вновь она молила магистра о помощи. «Ну пожалуйста, пожалуйста!» — Сцевола хорошо запомнил её мягкий, задушевный голос, близкий к звучанию гобоя, и держал пари, что её сестра, ежели и отличается чем-то от Юстинии, то немногим.
