Итак, последний подозреваемый. Сцевола дал указ. Ликторы ввели Реюса Фаузиния Норбана-младшего — беспокойного юношу, которому шёл, вероятно, двадцатый год — и дотащили его до стола. Отбивался он, будто пойманная в сачок летучая мышь; стоило его усадить, как он завопил, что никто из находящихся в «этом проклятом тараканнике» не имеет права его, «сына достойного дворянина с большим семейным состоянием», тащить сюда, «как кролика на разделку». Магистр стукнул по столешнице кулаком, призывая молчать, но Реюс секунды три продолжал бросать угрозы, пока оплеухой не был приведён в чувство.
— Реюс из Эфлодии, четвёртый сын Кальвара Фаузиния Норбана, двукратный победитель гладиаторских боёв, а ещё известный распутник и любитель азартных игр, — продекламировал Сцевола. — Биография потрясающая.
— И именно потому я требую, чтобы меня отпустили! — закричал он, и получил ещё одну пощёчину.
— Вы с анфипатиссой Клавдией когда-либо общались?
— Какая разница…
— Отвечайте! — надавил Сцевола.
— Общался, — отозвался он почти шёпотом.
— И не более того?
— Я люблю её, — сказал он твёрже. — Это хотите знать? А теперь отпустите меня, пока мой отец не пришёл.
— Нам нет дела до вашего отца, Реюс. Это вы похитили Клавдию? Если да, то лучше сознаться сейчас.
Он снова вышел из себя.
— Вы что, тупоголовые придурки? Да, я люблю её! Эй, слышите?
Ликтор занёс руку в третий раз, но Сцевола придержал его рвение послужить правосудию. По-хорошему следовало бы вырвать язык этому зазнайке, позорящему благородных предков, и Сцевола мысленно взмолился богу Талиону, чтобы однажды Реюс совершил преступление и попался с поличным. Но магистр, как ни хотел, не имел права казнить по первому желанию, и отсутствие такого права бесило его — одна из причин, по которым Амфиктиония нуждается в переменах.
Реюс не производил впечатление убийцы: хорошо сложенный, с красивым скуластым лицом, подстриженные и подкрашенные волосы, окольцованные филигранным золотым обручем, и дорогая оранжевая туника с декоративными пуговицами в районе горла. Сцевола давно зарубил себе на носу, что настоящие преступники редко выглядят, как преступники.
— В ночь перед похищением Клавдии где ты находился?
— Около её дома.
— Правда? Что ты там делал?
— Ох! — Он всплеснул руками. — А то вы не знаете!
— Ты пришёл домой к деве, чтобы обесчестить её?
— Я люблю её. Люблю, потому что… не знаю, почему. Это вы верно сказали, я тот ещё распутник, — он усмехнулся, поведя бровью, — и покорил немало сердец. Но здесь другое, я действительно полюбил Клавдию, и не мог бы представить, что с ней что-то случится…
— Вы что-нибудь видели?
— Я им уже сто раз говорил. — Реюс качнул головой в сторону ликторов. — Я смотрел в окно. Там были какие-то люди. Но когда я вошел в её гинекей, ни моей прекрасной Клавдии, ни этих людей и в помине не было! Я не знаю, что произошло.
«Отлично! Первая зацепка за целый час!»
— Люди? Как они выглядели?
— У одного была белая маска и волосы такого, знаете, медного оттенка, от другого я заметил только тень.
— Медные волосы. — «Как у Марка Цецилия…» — И все?
— Больше ничего! Не верите мне, спросите её садовника.
— Знаком ли ты с Марком Цецилием?
— А это ещё кто?
Сцевола вздохнул. Всё и так было ясно.
— Когда меня отпустят? Я требую, чтобы меня отпустили! — Реюс положил руки на стол, будто вообразив, что он хозяин положения, и с высокомерной снисходительностью посмотрел на Сцеволу. — А не то вам придется отвечать перед моим отцом, а я этого не хочу… я ведь вижу, что вы хороший человек.
Магистр не сдержал смеха. Во-первых, он никогда не считал себя хорошим человеком, и уж точно не принял бы подобного комплимента от ничтожества, во-вторых, самодовольная рожа Реюса выбешивала его сильнее, чем заикание Тимидия.
Ему пришла интересная мысль.
— Ты правда покорил много женщин? — спросил Сцевола.
— А что? Хотите, чтобы я поделился своим опытом?
— Ты угадываешь Наши мысли. — Из натянутой улыбки и сдвинутых в недоумении бровей Сцевола нарисовал маску дотошного отрока, ожидающего от как будто бы старшего и более опытного Реюса наставлений в любовной науке. Имея особую страсть ко лжи, магистр не раз повторял себе, что вся его жизнь — танец среди слепцов и масок. И ещё он был отличным художником, поэтому на картине его мимики Реюс увидел только то, что должен был видеть.
— А я с самого начала знал, что вы не тот, за кого себя выдаете! — сказал он, похваляясь напускной проницательностью. — Я обязательно дам совет вам и вашим… хм, друзьям, если вы отпустите меня. И не расскажу папе, что вы били меня и удерживали в этой грязной клоаке. Идёт? Так что у вас там?
Весь во внимании, он уставился на Сцеволу. Магистр, продолжая изображать из себя неискушенного в любви человека, пояснил, что есть одна женщина, которая красива, как луна, и он желал бы, чтобы Реюс передал ей анонимное послание, в котором Сцевола признался бы, что так и не запомнил её имя при первой их встрече, и очень жаль, потому как проникся её обликом и хотел бы повторить их свидание.
— Да это запросто! — отозвался Реюс.
