Музыка заиграла нотами. Рассеивая задорную мелодию, в ход вступили бубенцы. В середину зала вышли актёры, щеголяя в исчерна-красных кафтанах. Без прелюдий они закружились с другой группой, в тряпичных кирасах и лошадиных хвостах. То были воины царства Дьюс. Их царёк должен был выглядеть тупым, как пещерный медведь, но такими я видела скорее вольмержцев.
Целуя ноги подчинённым, царь то хвалил их за верность, то умолял не лишать головы. В то время как Арбалотдор — единственный скоморох в волчьем плаще — обладал выразительной молодой мимикой и являл собой пример благородства, бесстрашия и добродушия, дьюсиец унижался и лебезил, роняя остатки гордости.
Выхватив деревянные мечи, они устроили сценическое кровопролитие. Красные, чёрные, коричневые цвета засуетились в центре Обеденного зала, как всполохи света.
Ожидаемыми победителями вышли (естественно) вольмержцы, не потерявшие ни одного солдата и получившие гул аплодисментов. Громче всех хлопал и хохотал Толстый Шъял. Побеждённый царь Дьюса, склонившись перед князем, залепетал что-то невнятное и его нечленораздельную речь Арбалотдор оборвал ударом меча, водрузив над «трупом» голову вольмержского медведя. «Выжившие» шуты, «сражавшиеся» на стороне Арбалотдора, встали в ряд и поклонились послу.
Развесёлая музыка перелилась в гимническую, так как князь Арбалотдор отправился навстречу новым победам, и ряды его воинов шли за ним, пока не скрылись в орлиных дверях приёмной.
— Да! Всё верно! — Посол смеялся, похрюкивая, как свинья. — Дьюс заплатить за свое предательство. Да. Наш властелин уверен в этом. — Не вставая, он взял свой канфар. — Ещё я хотеть выпить за долгие отношения между Амфиктионией эфиланян и княжеством Вольмер. Мы союзники. Да! Об этом нельзя забывать. Властитель Арбалотдор также верить в скорейшее возвращение блаженнейшего Тиндарея!
Свет ярких свечей не мог высветить искренности в пухлом лице Толстого Шъяла. Мне казалась наигранной эта маленькая улыбка и эта почтительность, которая не могла закрыть равнодушный взгляд капибары, греющейся на солнце лести.
Чем знатнее был дворянин, тем ближе находился к архикраторскому креслу. У левой части стола возлежал Ллерон Марцеллас, около него вручивший жизни порядка пятидесяти лет цензор Хогус Декастр, ещё ближе к курульному креслу три его сына, после — легат Квинмарк Фалько, квестор Горий Аламус Денелон, перед ним голубокожая амхорийка Нинвара Кинази и, наконец, консул Люциус Силмаез, или как его называют при дворе — Чёрный Лев, хотя он не был похож на льва, скорее на тигра, одетый в жёлто-чёрную тогу.
По правую сторону лежали в следующем порядке — в дальнем конце сыны Вольмера, их было трое, одетых в кафтаны, затем главный счетовод Марк Алессай, ближе престарелый сенехаментор Феликс Страборион, ещё ближе консульский референдарий Адамус Хавар и уже совсем близко ко мне — Толстый Шъял, коему полагалось почётное место на уровне самого консула.
Низкий стол, лишь у архикраторского кресла начинающий своё возвышение, поровну уставили блюдами. Богатство всевозможных кушаний сыны Вольмера расхватывали, как голодные собаки, пренебрегая приличиями, рыгая, обхохатываясь, если с чьих-то уст слетала скабрезная шуточка. Прочие же терпели упрямую и невежественную делегацию, отвечая натянутыми улыбками.
— Хочу уйти, — сказала я.
— Но как же просьба консула, Ваше Высочество? — вопросительно взглянула Луан. — Помните, что он сказал…
— Ну и плевать, — закусила губу. — Он не дядя Тин, и зачем я должна здесь сидеть, разве у меня дел нет? Пожалуйста, Лу, пошли…
— Прошу, моя цезарисса, потерпите немного, — умоляющим тоном ответила та. — Это скоро закончится, смотрите, гости уже осоловели.
Она положила руку на моё плечо.
— Всё будет хорошо.
— Обещаешь, Лу?
— Обещаю.
Диадему, вплетённую в волосы, приходилось поправлять, так как она сползала на лоб — для этого я поглядывала в зеркальце, которое держала в рукаве, но так, чтобы никто не видел: если ухаживала за собой на людях, то чувствовала себя неуклюжей, а нет ничего хуже, когда понимаешь, что все поглядывают и примечают разные мелочи, оставляют их в памяти, делают выводы. «Возможно, дядя Тин испытывал что-то похожее, когда находился в окружении своих подданных».
Я убрала за ухо выбившуюся прядь пшеничного цвета, и почему-то вспомнила, что у дяди волосы были седые и длинные, схваченные в узел. При дворе ходили слухи, что он унаследовал каштановую шевелюру Камиллы Силмаез, своей матери, двоюродной тётки консула Силмаеза, но рано покрылся сединой. «А что если и я так же быстро состарюсь?» — подумала, во второй раз глянув на себя в зеркальце.
