С грустью я упрятала зеркало в тайный карманчик хитона, в беглом проблеске ненависти осмотрев лежащих — этих чучел, которые пируют, пока дядюшка на Юге! Меня будто бы приковали к креслу. Становилось труднее шевелиться, не привлекая случайных взоров, осуждающих усмешек или глупых подмигиваний. Время от времени я поднимала взгляд, чтобы казаться увереннее или прочёсывать ряды застольников, как на разведке, но стоило одному-двум посмотреть в упор, глаза слезились и надо было опять прятать их.
С тех пор, как дядюшка ушёл, я ненавидела каждый день, когда приходилось играть его роль, не по-настоящему, а так, понарошку. Я хотела быть такой же, как дядя, с одним парадоксальным исключением: чтобы из жизни ушли все, кроме близких — его и Луан.
На самом деле родственников было больше. Сиятельного Люциуса Силмаеза, к примеру, называли моим опекуном, главным образом благодаря своему статусу консула, он формально считался также отчимом — из-за непродолжительного брака с Валерией Аквинтар, моей мамой, погибшей при невыясненных обстоятельствах. Обоими словами он усиленно пользовался при удобном случае. Но при упоминании слов «опекун» или «отчим» я только морщилась.
Основную часть времени он проводил за работой, и я, как и свою мать, совершенно не знала его: ни как он познакомился с дядюшкой, ни каким образом стал консулом. Люциус казался загадочным лесом, в который боишься идти, ибо неизвестно, кто выйдет навстречу.
Я не сразу заметила, как Силмаез поднял руку. Форминги прекратили игру. Музыканты уложили авлосы на колени. Голоса стихли, и под сводами Обеденного зала, до сих пор расцветающего бурным весельем, вкняжилась тишина; жест консула впитал звуки.
— Цезарисса Меланта, — я вздрогнула, услышав своё имя, — гости ждут…
Я потянулась к Луан.
— Что… что гости ждут? — Губы дрожали. Немая публика томительно ожидала. Я старалась не смотреть никуда, тихо выпрашивая у Луан совета.
— Скажите, как вы рады видеть… — подсказала Луан. — Им нужно всего пару слов… Давайте. Всё будет хорошо.
«Мамочки, мамочки!» Отодвинув кресло, я сцепила руки на животе.
— Я… я очень рада… — Язык отказывался подчиняться торопливому движению мыслей и слова выходили неуверенными шажками. — Вольмер… он… то есть…
— Её Высочество день и ночь скорбит по Его Величеству, — вставила Луан, когда я осеклась, испив чашу колких издёвок от сынов Вольмера. — Это невероятно тяжкая ноша, не иметь возможности обнять родича, взрастившего её с пелёнок. Вне сомнения, Её Высочество рада видеть таких друзей, как вы, господин Шъял, и просит не таить обиду на её душевные муки, а понять, как чужую дочь.
— Да, мы все тоскуем по Его Величеству. — Консул, взглянув с отеческим разочарованием на меня, молчаливо пристыдил, после чего нарушил короткую паузу. — Он остаётся нашим владыкой, и мы верим, что однажды война закончится, и Архикратор вернётся домой.
— Давайте поддержим Её Высочество, — добавил, сев на ложе, беспечный Ллерон Марцеллас. — Авлеты! Лирники! Сыграйте «Именины у Лилии». — Он хлопнул в ладоши. — Объявляю танец!
Я вернулась в курульное кресло, изнывая от жара. Из-под ног уходил мир, он катился в бездну, пятнами отражаясь на щеках и вползая обжигающим теплом на лоб, и мерцающий в зале свет по-прежнему гасили предательски заслезившиеся глаза, подёрнутые громким сердцебиением. Луан приговаривала «всё будет хорошо». я повторяла эти слова, как мантру. Того и гляди распадусь, пламя без жалости спалит меня изнутри. Всё, чего я хотела, это поскорее уйти.
«Когда же наступит это „ещё немного“?»
Переливчатый мелос форминги и дыхание авлоса, отуманенное глубиной, будто раздули Обеденный зал, как парус корабля, сделали его шире. Свадьбу звуков вынесло к сводчатому потолку и песня, рождённая певицами, оплеснула людей россыпью нот. Все, кто трапезничал, покинули ложа, собравшись в центре. Разделившись, мужчины выбирали в пары девушек.
— Лу, останься со мной, — Я прикусила губу сильнее, когда легат Квинмарк подал руку моей подруге — на меня он даже не взглянул.
— Скоро вернусь. Обещаю.
Подмигнув, она шагнула через стол изящной бабочкой, не потревожив посуду и не испачкав яства.
— Нет! Лу! — сокрушённо кинула ей вослед я.
Осталась одна. Без тени довольствия взирая на происходящее, я прижалась к креслу. У пьедестала мир вальсировал мне назло.
Белые ручки патрицианок в ладонях мужчин скользили по воздуху, как сабли, ниспадая, вырисовывая дугу, закладывая обороты в вихре серебряных платьев, облекающих партнёра шёлковой нежностью. На поясах прислужниц бесились кисточки в такт переменчивым движениям, сопровождаемые шорохом тканей. Улыбки. Я не видела столько улыбок. Улыбалась Нинвара Кинази, порхая вокруг консула Силмаеза с полуобнажённой грудью; улыбалась милая Луан, покрывая светловолосого легата завертью пеплона. Дворяне, танцовщицы, рабы и рабыни. Все они забыли обо мне. Все, кроме одного.
Он привалил к креслу и вытянул раздутую руку.
— Я приглашать вас, — изрыгнула пасть Толстого Шъяла и его тонкогубый рот вытянулся, слепив на лице гримасу надежды. Надежды, что на приглашение я отвечу взаимностью.
