Надолго задумавшись, пока Луан поправляла внешность, я в конце концов рассудила, что выбора не оставили — что второй, что третий вариант из подсказанных Серджо решений предполагает поездку в Вольмер, а выбрать первый означает устроить скандал. Опекун задавит своей властью. Лишит общения с Луан. Что хуже? Он всё сделает, чтобы я пожалела, и пока тянется его опекунство, будет тянуться и преисподняя. И я пожалею — в первую же ночь без Луан, когда пожар обескровит меня, как летучие мыши несчастную лягушку.
Луан закончила. Я убедилась, что выгляжу почти идеально (это «почти», между тем, беспокоило меня), нерешительно встала, отряхнув с рукавов случайно упавшие волосы. И, сама не ведая, что ленюсь уходить, окинула прощально свой родной дом.
Прежней жизни настал конец. На террасе четырнадцать раз лежал снег. Четырнадцать таяний по весне предваряли четырнадцать расцветов алого амаранта в месяце Светлой Зари. Ровно в день именин торговые корабли отплывали из Аргелайна — четырнадцать праздников я видела их, гонимых ветром — и они возвращались в конце лета, привозя осень.
Дядюшка говорил, что море меня успокаивало. Оно тёмное, как прорубь. Луна не светила. Звёзды погасли. Свечи, направляя в стекло моё отражение — встревоженное, сумеречное — потухали одна за другой.
Старицы тушили их, уподобляясь трагедиантам, которые заканчивают любимую сцену. Актёры опускают ширму, льют воду на факелы и умолкают, чтобы насладиться плачем зрителей. Пока в следующий раз не приедут, чтобы заново сыграть пьесу, а случится это нескоро, и вообще ли случится?
Четыре шага… три шага… два… есть время сказать «нет», излить на старух свой, несомненно, праведный гнев, и — как в зале театральных представлений — развернуться и молча всех покинуть…
Но Луан улыбалась. Её глаза лучились такой надеждой, что я и сказать грозное «нет» забыла, и разворачиваться потеряла толк. Я вдохнула, словно втягивая эту надежду, дабы тело смешало её с кровью.
Сгорбленная старушка открыла дверь, беззубо и беззастенчиво скалясь.
Трое стражников поклонились. Пожалуй, единственным, чем могла я гордиться, это хорошей памятью на лица (с иными видами памяти обстояло куда хуже), и поэтому с порога определила, что уже видела их — в Зале Высшей Гармонии, когда они подвели мерзкого варвара по имени Джорк. «Что бы сделал опекун, если бы я велела посадить его в темницу?» — Он терпеливо ждал моего выхода.
Консул — сегодня, как никогда, отвечающий своему прозвищу, был одет в чёрных оттенков мантию, подбитую серым мехом. Одежда была непривычной для Базилики, на вольмержский манер, и я было предположила, что опекун тоже едет.
В этот момент Люциус прервал беседу со своим асикритом и с деревянной любезностью взглянул на меня.
— С добрым утром, — я ожидала услышать чугунное бесстрастие. — Прости, что поднял тебя так рано. — Но опешила от великодушия. — Эти грымзы, надеюсь, не доставили хлопот? Пойдём. Гир Велебур уже ждёт тебя.
Я послушно потянулась следом, прижавшись к Луан. Стражники загромыхали вдогонку. Обернувшись, увидела выковыливавших из гинекея старушек. Асикрит катил сундук с моими вещами на чём-то вроде тележки.
— Если у тебя есть вопросы, — проронил Силмаез, завернув на главную лестницу, — лучше задать их, пока мы не вышли к причалу.
Вопросов было хоть отбавляй.
— Я думала, мы отправимся, ну… дня через два или позже.
— Предполагалось… Но ипподром не даёт Феликсу покоя. — Выйдя на лестницу, я смотрела под ноги, стараясь не подвернуться на узких ступенях. Уровнем ниже Люциус дополнил свой ответ. — Кто бы ни устроил пожар, он знал, что замышляет! Или они. Мы с Феликсом рассудили, что выслать тебя разумнее до того, как они захотят отыграться.
Спустившись на пятый уровень, консул Силмаез повёл меня и Луан в извилистый коридор, который заканчивался входом на винтовую лестницу, освещаемую бело-голубыми камнями.
Нужно было идти вниз, но опекун стал подниматься наверх.
— Причал в другой стороне.
— Вы будете удивлены, — шепнула Луан.
— Ты знаешь, что там? Ой!..
Я всё же оступилась, и хорошо, что Луан держала, так бы повалилась и если не ушиблась, испачкала платье.
— Осторожнее, госпожа!
Неловко, боже мой, как неловко. Стража сзади засуетилась, похоже, высмеивая мою неуклюжесть. Асикрит, таща сундук, недовольно шипел. Но слышать нарочито громкую усмешку Силмаеза было куда мучительнее.
— Эх, моя грациозная, — наигранно посетовал он, — смотри куда идёшь. Твой дядя шею мне свернёт, если ты разобьёшь голову.
— Ему плохо даются шутки, — сказала на ухо Луан.
Легче не стало.
«Поворачивать поздно, да?»
Нет, я сделала выбор. Вернее, его сделали за меня, но я приняла.
«Кто ты, Мели?..» — спрашивал дядюшка Тин.
Мы проходили мимо флажков, мозаик, причудливых сфер, движущихся на стене, как медные шарики в прорези. Иногда встречались обзорные окна, в которых Аргелайн свысока — что кукольный город.
