– Да? Я тоже собиралась, но как-то пронесло …
Всю дорогу до дома я спала беспробудным сном на верхней полке. Подруга все это время воевала с Диллоном на нижней. То ли ему было жарко, то ли он хотел пить или, может, в туалет… Короче, у него было полно дел. И подруга, вызвавшись охранять его до утра – не спала ни одной минуты.
Утром, когда мы пили кофе и завтракали, я посмотрела на документы Диллона и на него самого.
Он сидел маленьким черным комком, на полке рядом с подругой и хмурил свои рыжие точки над глазами, рассматривая все вокруг. Щенок казался очень сердитым. От этого было смешно.
В щенячьей карточке было написано: отец – Валдимора фон Нирладсштам, мать – Арлетта де Шельбур. Щенок – Диллон Мэт фот Нирладсштам. Да… Графское имечко.
На вокзале мы взяли разные такси, чтоб я без задержек, помчала домой.
Я стала звать его Диллон. И завала его так довольно долго, занимаясь им в принципе, без особого рвения. Почувствовав себя бывалым дрессировщиком, я много что в отношениях с Диллоном пустила на самотек. Такого времени, как первой собаке, Диллону я уже не уделяла. А надо было. И не столько же, а больше.
Характер у Диллона был сложный. Сам по себе, он был очень энергичный, темпераментный и излишне агрессивный с самого детства. Воспитание давалось тяжело. Я выбрала методику жестких наказаний и максимальных поощрений – мне казалось, что такая «полярность» поможет ему скорее понять, что плохо, а что отлично.
В пятимесячном возрасте Диллон впервые бросился на человека. Правда, это был просто пьяный мужчина, который начал на улице ко мне приставать. Но такой реакции от нескладного щенка я не ожидала. Все собаководы знают, что до годовалого возраста – минимум, собаку пусть даже в перспективе большую, чаще приходится защищать самому – от других собак, от прохожих, от детей и даже от птиц. Короче от всего. Диллона же ни от кого охранять было не надо. Если он и не бросался на объект, то он на него рычал и вообще, относился ко всему с большим подозрением и недоверием.
Я закончила с ним курс общей дрессировки и стала немного притравливать, обострив до предела его врожденную и местами переразвитую склонность к агрессии и способности нападать.
После года я стала звать его Тота. Это не было производным от его имени. Это смоделировалось от «Кто там?». Когда мне надо было направить его внимание на предполагаемую угрозу, я всегда шепотом спрашивала: «кто там идет? кто там? чужие?». Своеобразная замена привычной команде: фас. Вот от такого словосочетания – я теперь уж, и сама не помню, как именно – появилось это второе имя. Отныне, на людях от всегда был Диллон, а когда мы были вдвоем – всегда Тота. Ему нравилось. Мне тоже.
Диллон вырос в очень красивого кобеля. Он был намного элегантнее, гармоничнее, ярче и выносливее, чем Филипп. Мы с ним постоянно ездили на все крупные иногородние выставки и участвовали в местных, неизменно забирая золото.
В городе был еще один привозной кобель добермана, то же черно-подпалый и владела им председатель клуба декоративного собаководства. Это было животное из чешского питомника, но было куплено уже взрослым, как плембрак из-за характера. Звали его Харто з Молу. Этот Харто был настоящим неврастеником, который мог обоссаться прямо в ринге, если кто-то случайно уронил бутылку с водой или папку с бумагами. Впадал в истерики без причин, и самое главное – он был в сучьем типе. Это порок – когда кобель выглядит, как сука – маленький, тонкий и субтильный. Но вместо того, чтоб его дисквалифицировать, местные судьи, да иной раз, и приглашенные – не обращали на это никакого внимания – ведь это собака председателя.
Если два наших кобеля оказывались в одном ринге, золото неизменно забирал Диллон. Слишком велика была внешняя разница между этими собаками, мой пес был очевидно лучше и был ближе к доберманьему стандарту, если не сказать, что он был его олицетворением.
Однажды, увидев нас в выставочном ринге, эта дама – председатель подошла ко мне и предложила разделить «сферы влияния» – ходить на выставки по договоренности, чтоб не мешать друг другу и составлять конкуренцию. Мне она не мешала, но я не встала в позу. Мы обменялись телефонами и больше в рингах не виделись ни разу.
Шло время, Диллону исполнилось 2 года. Он приближался к своему расцвету, привлекая внимание всех, у кого есть глаза и тем более тех, кто занимался этой породой. Начались вязки.
После наступления половозрелости, пес, чувствуя свою силу, стал еще агрессивнее. Управление им грозило выйти из-под контроля. Оно всегда стояло где-то на грани его желания подчиняться, и моей возможности настоять на своем. Я все чаще сравнивала его с Филиппом, но ничего не предпринимала в части ужесточения мер безопасности и дополнительной дрессировки.
