Диллон сидел в углу комнаты, трясясь всем телом от страха и напряжения. Я посмотрела на него. Досталось ему от бешеной хозяйки не слабо. На хребте, на месте моего первого удара костылем, шерсть как-то странно торчала в разные стороны. Правую переднюю лапу он прижимал к груди. Из пасти капала розовая пена. Я сломала ему зуб? Или он прикусил язык? Мне было наплевать, я была в ярости, какую редко испытывала.
Я взяла Диллона за шкуру на загривке и, вытащив из комнаты, закрыла в туалете.
– Спектакль окончен. Можно спать. Завтра я его усыплю. – Сказала я и направилась снова в ванную.
– Да в чем дело-то, объясни? – Сказала бабушка.
Я рассказала, что Диллон бросился на меня и покусал. Я понимала, что запах алкоголя не является для собаки любимым, но бросаться за это, или за что-то другое на хозяина непозволительно.
Я приняла душ, обработала руку, как могла и вернулась в комнату. Мать с бабушкой и не думали никуда уходить.
Мы проговорили о судьбе Диллона почти 2 часа. Несмотря на его выходки, он был всем дорог, а мать зная меня, понимала, что от сказанного я не отступлюсь. Долгие дебаты закончились ничем. В завершение я сказала:
– Ему прощалось многое, и прощалось бы дальше. Любое непослушание – это только непослушание. А вот нападение на «вожака» классифицируется совсем по-другому. Я не смогу с ним договориться, да и не буду. Даже если сейчас он будет тише воды, ниже травы – рецидив неизбежен, это был просто вопрос времени. И зная теперь, что я устрою ему после нападения, нет никакой гарантии, что он в принципе выпустит меня из пасти. Я не хочу не мочь управлять собственной собакой. Вопрос его жизни решен. Я найду, кто это сделает.
Мы разошлись по комнатам. Я выпустила Диллона из туалета и, погасив свет, легла спать. Конечно, я не спала. Моя нервная система очень похожа на доберманью. Я – человек возбудимый, агрессивный и темпераментный. Какой сон! Ну, какой?
Диллон тихонько вошел в комнату и запрыгнул ко мне на расправленный диван. Обнюхав меня, он начала лизать укушенную руку. Стало больно от слюны и от механического воздействия.
– Не надо. – Я отодвинула его морду. – Ложись спать.
Он потоптался около меня, сделал ритуальный круг и плюхнулся рядом со мной. Я положила на него руку и придвинула к себе. Через пару минут он уже спал.
А я… Поцеловала его в затылок и тихо сказала:
– Что ты наделал, Тота? У меня же нет никакого выхода. У нас его нет.
Лежа в темноте, и слушая, как сопит Диллон, я думала о разном. О том, что вся ответственность за случившееся, целиком лежит на мне. Это 100% моя вина. У меня не хватило желания, времени и ума заставить его беспрекословно подчиняться. Теперь поздно, контакт утерян, а восстановить его невозможно.
Я не хотела опасаться собственной собаки, а это могло запросто произойти. После нападения животного, если ты продолжаешь с ним контактировать, само собой, начинаешь осторожничать. Вполне нормальная реакция. Отрицать это, прикидываясь сверх смелой и отважной – глупо.
Я перевернулась на спину, Диллон прижался плотнее своей теплой спиной к моему боку и немного потянулся во сне.
Может, продать его? Купят точно. Чемпион, развязан, молодой, общий курс пройден… Нет. Забьют до смерти или на цепь посадят. Не найдут с ним общий язык – очень он непростой, будет остаток дней в клетке или на транквилизаторах. Лучше, чем со мной ему вряд ли будет. А какой-то непонятной или еще хуже – мучительной жизни я ему не хочу.
Почему-то вспомнилось, как я ездила за ним в Москву. И тот кобелек – с затемненным окрасом, который пришел ко мне на колени – он же меня выбрал, сам пришел. Надо было его брать? Не знаю. Это был бы всегда чисто домашний питомец. Никаких выставок с таким окрасом быть не могло, никаких медалей и первых мест. А нужны они вот сейчас? …
Конечно на следующий день я Диллона не усыпила. Больше двух недель я искала самые разные варианты, держа усыпление в уме, как крайний вариант.
Пять человек были готовы забрать собаку немедленно за 3000 рублей. И несчетное количество претендентов готовы были забрать даром. Но все они поголовно говорили, что Диллона ждет улично-вольерное содержание с другими собаками.
Мать много раз возвращалась ко мне с разговором о том, чтоб я простила собаку и оставила все, как есть. На меня это не действовало, как и то, что после инцидента Диллон был послушен, как никогда. Не было более образцовой и воспитанной собаки.
Прошло примерно полтора месяца, прежде, чем я поняла, что усыпление – это то, единственное, что мне остается сделать. Усыпить взрослого здорового кобеля не было делом штатным. В «общую очередь» – так просто ветеринары не соглашались. Через знакомых мне все-таки удалось пробить этот вопрос. Договорились на вторник на ветстанции. Александр предложил увезти Диллона:
– Тебе будет тяжело. Давай я это сделаю.
– Спасибо, Саш. Я сама. Хочу видеть его до последнего его мгновения. Но если ты нас отвезешь, будет здорово. Такси не очень рады видеть крупных собак в салоне. Обратно я сама доберусь.
– Заметано. Вас увезу, тебя привезу. – Он приобнял меня, что в принципе между нами не водилось.
