К 3 годам Диллон уже успел полностью подчинить себе всех домашних – и мать, и бабушку. Мало этого, ему удавалось держать в почтительном страхе Александра, который часто приходил в гости к матери. Внешне, Александр никогда не показывал, что боится какого-то там юного добермана, но я видела, что его бравада и бесстрашие очень неубедительны. Александр боялся Диллона. Было с чего. Пес постоянно терроризировал всех своим рычанием, нападениями средней силы с демонстрационными покусами, намерением разорвать на клочки, и все это при полном игноре и непослушании. Абсолютную покорность, уважение, я бы сказала, даже безропотность, он сохранял только по отношению ко мне. Но, как это и было понятно, однажды он перешагнул эту грань.
Я вернулась домой после какой-то вечеринки, не слишком рано, и прилично выпивши. Все домашние уже спали. Диллон встретил меня в прихожей, виляя, коротким хвостом и тычась мордой в колени. Я сняла верхнюю одежду и на цыпочках прошла в нашу с ним комнату. Я села на диван, пес, заскочив на сиденье рядом со мной, начал бодать меня головой, приглашая играть. Я потрепала его по загривку и повалила с ног, немного прижимая к сиденью дивана. Он дернулся и, продолжая лежать на боку, неожиданно оскалился и зарычал. Такого раньше никогда не было. И я, возможно, недооценив свою собаку, еще раз потрепала его по спине.
Диллон вскочил на ноги и без дополнительного предупреждения бросился на меня. Он вцепился в мою левую руку и по-настоящему начал ее рвать, как собаки треплют ватный рукав инструктора по защитно-караульной службе. Мне показалось, что мой локоть угодил под какой-то гигантский пресс с неровными поверхностями, которые не только сжимают, но и двигаются, смещаясь из стороны в сторону. Мне хотелось немедленно вытащит руку из этих жерновов. Уж насколько я не была пьяна, а протрезвела мгновенно. За доли секунды я подумала, что сейчас долбану его кулаком по башке и этим остановлю, но потом решила – пусть прекратит сам.
Осознание к Диллону пришло через несколько секунд. Он разжал челюсти, выпустил меня и, тяжело дыша, виновато сел рядом. Мне показалось, что он сам испугался того, что сделал. Его уши были прижаты к голове и вздрагивали в такт его дыханию, глаза выпучены, передние лапы нервно переступали на месте. Из пасти вывалился, вздрагивающий от частого дыхания, розовый язык и потекла слюна.
Ни слова не говоря, я закатала рукав свитера. Кожа на предплечье, локте и выше была изорвана и прокушена в нескольких местах. Проколы от клыков кровоточили, а кожа вокруг них начала синеть. Я встала с дивана и пошла в ванную. Открыв кран с холодной водой, я положила руку в раковину под струю. В первое мгновение мне показалось, что сейчас я сейчас заору или потеряю сознание от боли, но постепенно, вода сделала свое дело, мне стало легче.
Подождав немного, я выпрямилась от раковины и, закрыв воду, посмотрела на себя в зеркало. На моем лице, кроме бешенства не было ничего. Единственная мысль, которая появилась в моей голове и застряла в ней на оставшуюся ночь: если он сейчас выживет – я его все равно усыплю.
Выйдя из ванной, я прихватила с собой табурет с кухни и дюралевый костыль, который стоял в нише у спальни. С его помощью, бабушка иногда выходила на улицу, а иногда отбивалась от домашнего любимца, если так складывались обстоятельства. Дойдя до комнаты, я увидела, что пес пересел на пол и сидит в ожидании меня у дивана.
Я закрыла за собой дверь и со всего маху бросила в собаку табуретом. Диллон не ожидал такого поворота. Я нередко наказывала его, но такой жестокости он не испытывал на себе никогда. Табурет отскочил от него и Диллон, поджав переднюю лапу, завизжал и зарычал одновременно.
– Ах, ты падаль! – Зашипела я. – Еще порычи!
Я вдарила ему поперек спины костылем так, что дюралевая палка согнулась под тупым углом. На шум прибежали мать с бабушкой и стали ломиться в комнату.
– Что случилось? Наташа, открой дверь. – Потребовала мать.
– Позже. – Рявкнула я.
Пес бегал от меня по комнате, а я, спокойно преследуя его, и предлагая еще раз меня покусать, наносила все новые и новые удары куда придется. Размер взрослого добермана, мешал Диллону спрятаться за диван, как в детстве. По стенам он и рад был бы бежать, но не мог. Поэтому пространство, которое он пересекал, с учетом стоящей в комнате мебели, было довольно ограниченным. И каждый раз, пробегая мимо меня, он получал порцию моей злости.
Он визжал, как будто с него с живого снимают шкуру. Я дубасила собаку около 5 минут, пока у меня не кончились силы, не сломался табурет, и бабкин костыль не превратился в змееобразную изогнутую трубку. Все это время мать билась за дверью, требуя немедленно впустить ее.
Отступившись от собаки, я нажала на щеколду, и дверь распахнулась под натиском маминого тела.
– В чем дело? Ты что, решила его убить? – Спросила мать, глядя на Диллона.
– Другая собака сдохла бы от таких побоев, а он ничего. Живучий, сука. – Я бросила костыль на пол.
