– Я вхож во дворец шаха Бабура в Кашане. Позволь мне уйти, и я выторгую для вас безопасность и землю.
Геракон отвернулся, направился ко входу в соседний храм и прокричал что-то в устье пещеры.
Из храма вышел крестеец, сжимающий в руке деревянного идола. Идол выглядел в точности как ангел над нами. Увидев его, я вздрогнул.
Эти двое какое-то время переговаривались, пока мы с Эше и Амросом ждали. Ни один солдат вокруг не мог держать спину прямо, некоторые с трудом стояли на ногах. Если Бабур разгромил Сиру и приближается к Зелтурии, они обречены.
Пришлось дать им ложную надежду, чтобы позволили мне уйти. Предстояло еще уговорить их впустить Эше обратно в храм. Лишь его кровавые руны могут остановить Базиля.
Геракон закончил разговор со сжимавшим идола человеком – полагаю, это был Йохан, священник, которого упоминал Амрос. Эти двое явно не ссорились, а история, с помощью которой Амрос заманил нас сюда, была почти полностью выдумкой.
– Я решил довериться тебе, Кева. – Геракон положил руку на плечо Эше. – Но мы удержим твоего мечущего лед друга.
– Дайте мне войти в храм, отыскать Базиля, – сказал Эше. – Поверьте, я не хочу, чтобы он затерялся в святом месте, так же сильно, как вы стремитесь его вернуть.
Геракон вздохнул. У него было мало карт на руках.
– Хорошо. Я доверюсь вам обоим… потому что другого выхода нет.
Я вздохнул с облегчением.
– Мне нужны мои доспехи и клинок.
Геракон поморщился, вложив в эту гримасу всю злость.
– Сколько нашей крови на твоем клинке?
– Без него мне придется осторожно пробираться по полю битвы, чтобы добраться до шаха Кашана. Значит, я буду двигаться медленно, и тогда ваши шансы на выживание уменьшатся.
– Я отдам твои пробитые доспехи. А клинок останется у меня.
Кажется, лучшего компромисса мне не выторговать. Я хотел было пожать ему руку, но сколько на его руке латианской крови?
Вероятно, не меньше, чем на моей – крови этосиан.
Я вышел из южного прохода в ангельских доспехах и с ятаганом гуляма. Вдали ревели и поблескивали в сумерках бомбарды Бабура.
Я солгал крестейцам, чтобы они меня отпустили. Я не мог помочь им бежать из Зелтурии. У меня не было никакого влияния на шаха Бабура, который, видимо, контролировал пустыню Зелтурии, а значит, и их судьбу. А без джинна, клинка и с дырой в доспехах я всего лишь обычный человек.
Обычный, лишенный сил, неспособный подчинить других своей воле. Неспособный исполнить долг перед возлюбленной, перед шахом, народом и богом.
И первой ошибкой было именно то, как я расставил приоритеты. Я поставил на первое место Сади, за ней шаха, потом народ. А бога – на последнее.
В противоположность тому, как следовало.
Я прошел через множество испытаний. Спасал Сади, и из-за этого умер бог. Мне следовало ради народа склонить голову перед Бабуром и Хурраном, но я не сумел примириться с мыслью о том, что придется предать Кярса.
Несмотря на все это, Сади страдала. Страдал Кярс. Хотя я предпочел защищать их, вместо того чтобы исполнять более важные обязанности, все же не сумел им помочь.
Лат избрала меня для защиты Врат, но теперь к ним проникли Базиль и его сын, а я ничего не могу поделать, лишь надеяться на Эше. Возможно, мир в любой момент погибнет.
Я сел на песок и снял шлем. Хотелось лишь одного – ароматного вишневого гашиша в прекрасном кальяне, который мы когда-то разделили с шахом Мурадом в кофейне Костаны.
Ах, как это было бы славно. Ну, а если бы насладиться им с Сади или Лунарой или даже с обеими, я был бы в раю. Не с той женщиной, в которую они превратились, а с обеими в их лучшие беззаботные дни.
Я повернулся к Зелтурии. Буквы в многочисленных глазах ангела горели зеленым. Слишком темное небо не позволяло разглядеть его паучьи лапы.
Когда Лат уничтожила Марота, она пользовалась чем-то, похожим на скипетр. Может, он помог бы и уничтожить громадного ангела?
Но когда рука Хаввы раздавила Лат, скипетр упал куда-то в пески.
Может быть, его нашли злые дэвы. Или вытащил из бархана какой-нибудь абядийский крестьянин.
Только больше проблем и мыслей. Больше будущих неудач.
Я прикрыл глаза, утопая в разочаровании.
– Я не сумел тебя спасти, шах Кярс. Прости. Крестейцы отобрали мой клинок. В доспехах пробоина, о которой, кажется, всем известно. Даже мой ифрит боится. – Как же горько признавать поражение. И все же я чувствовал себя свободным. – Я желаю тебе чуда. Молюсь, чтобы ты сумел выбраться и обрел счастье в Сирме.
Если я не могу спасти ни шаха, ни народ, ни самого бога, то кого могу? Что мне остается?
Только женщина с ярко-рыжими волосами и зелеными, как море, глазами. Я стоял, смотрел на далекие взрывы и боялся того, как далеко придется зайти, чтобы найти ее.
Едва я вошел в лагерь Сиры, совсем рядом разорвалось пущенное из бомбарды ядро, уничтожило юрты и покрыло копотью мое забрало. От удара зазвенело в ушах, и теперь я не слышал ничего, кроме звона.
Я протер забрало латной перчаткой. Все вокруг бежали. Хаос был лишен звуков.
Силгизские и йотридские всадники рассыпались во все стороны меж горящих пальм и почерневшей травы. Грохотали выстрелы зембуреков, установленных на спинах слонов.
