Отвернувшись от наступающих воинов Бабура, я направился в сторону роскошной юрты, золотом блестевшей на отдаленной дюне. Я достал ятаган, сожалея, что это не Черная роза, и пошел вперед, уворачиваясь от разбегающихся силгизов и йотридов.
Я оглядывался назад, и слоны с каждым разом выглядели все крупнее. Со мной рядом сирдары уже приблизились к пальмам и теперь копье к копью и аркебуза к аркебузе дрались со всадниками Сиры.
Я шел мимо юрт, из которых выбегали дети в одежде жителей Пустоши – жилетах, коже и перьях. Матери с младенцами спасались от смерти. Ядро сразило худую старуху, верхняя половина ее тела обуглилась, а вся семья отшатнулась в ужасе.
Если такое пушечное ядро попадет мне в спину, то пробьет доспехи и прикончит меня. Так что я повернулся к слонам лицом и шел к юрте спиной вперед. Вероятно, со стороны это выглядело смешно, но я должен был защититься, пока разыскиваю Лунару.
Утыканный тысячей стрел слон растоптал молодую силгизку, которая попыталась взобраться по его ноге, чтобы сбросить сидевшего наверху сирдара. Ее плоть под ногами слона превратилась в красную лужу.
Я озирался по сторонам, чтобы уцелеть, неуклонно продвигаясь вперед, к дюне, на которой стояла юрта Сиры. Столько разных смертей меня окружали – и от удара копьем, и от острых обломков, а по большей части от взрывов.
Маленькая круглощекая девочка в жесткой шапочке йотридов пряталась под кустом.
– Где твоя мать? – спросил я.
Она плакала так, что лицо опухло и покраснело, и, наверное, не услышала меня из-за пушек. Из-за бешеного звона в ушах я и сам себя едва слышал.
Я убрал ятаган в ножны и поднял ее, и она закричала – вероятно, приняла меня за работорговца. Но я держал ее крепко.
Я кричал йотридам и силгизам, скакавшим мимо: «Кто-нибудь, возьмите ее!» – и отворачивался, подставляя спину слонам, чтобы не подстрелили ребенка.
– Пожалуйста, заберите ее! – крикнул я кучке йотридов, перемазанных сажей. – Она ваша дочь!
Но они больше тревожились из-за того, что слоны идут на их юрту.
Со мной рядом остановила свою кобылу силгизка. Она взяла девочку на руки. Не хотелось смотреть, как они уезжают, но поделать я ничего не мог. Я молился о том, чтобы они хотя бы скрылись из виду прежде, чем кто-нибудь их убьет, и я не почувствовал вкуса их боли.
Мимо меня пронесся сирдар на белой кобыле. Многие из них спешивались и шли в юрты, грабить и брать рабов. Я не знал, кричат ли те, кто внутри, и счел благом, что звон в ушах не давал мне это узнать.
Сирдары были повсюду. Ни один не обернулся ко мне, словно я просто призрак, бредущий по полю боя. Я стремился к стоящей на возвышении юрте, где, как считал, находилась Лунара, и поэтому упорно двигался дальше.
В лагере уже почти не осталось йотридских и силгизских воинов, лишь поток сирдаров на кашанских кобылах. Некоторые преследовали бегущих врагов, а другие спешивались, чтобы грабить. Я торопился вперед, надеясь раньше них добраться до юрты Сиры.
Я едва не столкнулся с выскочившим из юрты сирдаром. Он тащил на веревке с ошейником силгизского мальчика – обычный способ вести рабов. Мальчик не сопротивлялся, и лицо его заливали слезы. Его родители оказались не на стороне победителей, и теперь он за это расплачивается.
Увидав меня, сирдар поднял руки, показывая, что сдается. Я выхватил веревку и одним ударом отшвырнул сирдара на несколько шагов. Рукой в металлической перчатке я разорвал веревку и сказал мальчику: «Беги!» – надеясь, что таким образом не лишил его жизни. Вероятно, в плену ему было бы безопаснее, чем бегах.
Но ребенок так и остался стоять на месте. Я склонился к нему и рявкнул, надеясь, что напугал:
– Беги!
Его руки и ноги тряслись. Оглядевшись, я понял почему. Бежать было некуда. Нас окружали сирдары Бабура.
Я схватил мальчика за руку, поставил перед собой и пошел вперед. Сирдар, которого я отбросил, поднялся на ноги и теперь смотрел на меня.
Я дурак. Сбавил скорость, чтобы спасти одного ребенка. Орда Бабура сегодня возьмет в рабство тысячи детей, так какой смысл спасать одного? Тысячи погибнут, еще больше подвергнутся насилию. По сравнению с этим чего стоит всего одна жизнь?
А мои сын и дочь? Они не были избавлены от своей судьбы. А я здесь помогаю сыновьям и дочерям своего врага.
Звон в ушах слабел. Я уже слышал всхлипывания мальчика, которого подталкивал вперед. Ему было лет десять-одиннадцать, хрупкого телосложения и с волнистыми черными волосами.
– Продолжай идти, – сказал я. – Не останавливайся, пока не окажешься в безопасности.
– Ты убил моего отца.
– Что-что?
– Мне сказали, что человек в заколдованных черных доспехах убил моего отца. Это был ты?
Я убил десятки йотридов и силгизов после их нападения на абядийцев. Но каков был шанс встретить посреди этой битвы одного из их сыновей?
И какому богу мог присниться такой поворот судьбы?
– Забудь о своем отце. – Я держал латные перчатки у его лица, надеясь защитить от летящих пуль. – Думай о том, как выбраться отсюда живым. Скоро ты войдешь в возраст воина. Если хочешь отомстить за отца, нужно вырасти и стать сильнее.
