– Где мы? – спросил я.
Она потерла глаза, провела пальцами по кровавым рунам на лице.
– Во дворце в Доруде.
– Я не помню, как здесь оказался.
– Я тоже не знаю. Полагаю, тебя принес джинн.
Кинн? Или ифрит?
– Выглядишь так, будто тебе здорово досталось, – сказала она.
– Можно сказать и так. Вы с Хурраном говорили с Баркамом?
– Недолго. Баркам не был откровенен. Я видела, что он лжет. И более того, что-то скрывает.
– Что скрывает?
– Точно не знаю. Какие-то злые намерения. Он заявляет, что ничего не желает больше, чем восстановить власть Селуков в Кандбаджаре, и все же… это не то, чего он хочет на самом деле. Свои истинные желания… он прячет очень глубоко.
Я сел лицом к Рухи. Даже ковер был шелковый. Все равно что сидеть на воде.
– Всегда ненавидел разговаривать с такими людьми. – Я потер пульсирующий лоб. – Самое смешное, что я был окружен ими всю жизнь. Я был окружен множеством слоев того, что ненавижу.
Больше всего в Аланье я любил стрекотание ночных сверчков – оно гораздо приятнее, чем пронзительные цикады Сирма. По силе звука можно было понять, который час. Сейчас была середина ночи – пожалуй, самое спокойное время.
– Я никогда раньше не спрашивала… но сколько тебе лет, Кева?
– Сорок. Хотя иногда кажется, что восемьдесят.
– А выглядишь так, будто нет и двадцати.
– Это единственное, что мне во всем этом нравится.
Мне хотелось спросить ее о Сади, но я понимал, что это бессмысленно. Она уже сказала бы, если бы что-то знала. А мое постоянное нытье только огорчит ее, особенно когда она тоже потеряла друзей и родных.
– Узнала что-нибудь о своей семье? – спросил я.
Она помолчала, будто собирая рассыпавшиеся печали.
– Три моих двоюродных брата убиты. Их отец, мой дядя, здесь, в Доруде. – Она закрыла глаза рукой и всхлипнула. – Когда я нашла его в лагере, он был… – Она с трудом втянула воду. – Он молился Святой смерти. Молил, чтобы она попросила Лат забрать его душу. – Слезы Рухи капали на шелковые простыни. – Когда моя мать умерла, а отец заболел, дядя был так добр ко мне, хотя двоюродные братья часто бывали жестоки. Я не могла видеть его в таком состоянии. Он обнял меня и сказал: «Ты – все, что от меня осталось. Все, что осталось».
Рухи разрыдалась. Я не мог этого вынести, опустился рядом с ней на колени и обнял, прижав ее голову к груди.
Она обхватила меня руками, заливая слезами мой кафтан.
– Я хочу убить ее, – сказала она.
Но мы не могли убить Сиру. Я уже пытался. Нет, придется убить ее любимых. Всех, чтобы она не использовала их любовь в своих целях.
– Я приготовил для нее нечто худшее, чем смерть. То, что она дала тебе и многим другим. Я наполню ее чашу горем.
– Да. Она это заслужила. Это правосудие.
– Нет. Истинное правосудие заставило бы ее страдать и умирать за каждую душу, которую она заставила страдать и умирать. Мы можем ей дать лишь тень правосудия.
– Это лучшее, на что мы способны, – глухо сказала Рухи, не отрывая голову от моей груди.
Я поглаживал ее по волосам, чтобы успокоить. Каждый из нас был не один, и это утешало. В какой-то момент мы оба заснули.
Был уже почти полдень, когда я вышел из лагеря силгизов и йотридов и вернулся в кровавый туман.
Я шел мимо множества чудовищ, глядя на свои сандалии, но все равно слышал безумные песнопения. Некоторые звучали блеянием забиваемого до смерти козла, другие нежным шепотом любовника.
Вернувшись в Зелтурию, я осмотрел наши позиции перед храмом Хисти. Перевернутые телеги и сломанные прилавки образовывали импровизированную стену. За ней прятались легионеры со щитами в человеческий рост. За щитами ждали штурмовые когорты, у многих солдат теперь были доспехи и оружие наших врагов.
Среди них стоял Маркос над свежей картой, расстеленной над столом.
– Государь император.
Он приложил кулак к сердцу.
Его влажные черные волосы запятнала кровь. Я вытер потный лоб, розовый от кровавого тумана.
– Есть ли хорошие новости, Маркос?
– При обычных обстоятельствах я бы сказал, что все новости хороши и в любую нить может быть вплетена золотая. Но, возможно, мой оптимизм здесь неуместен.
– Это почему же?
– Я выигрывал самые безнадежные битвы. Я всегда считал, что жертвы того стоят, если в итоге одержана победа. Но я не вижу пути в этот храм, особенно после того, что сделали сегодня утром враги.
– А что они сделали?
Он показал мне папирус. Треугольники обозначали позиции гулямов. Они поставили защищать проход за усыпальницей сорок человек, сменявшихся каждый раз, когда нужно перезарядить аркебузы. Огонь из них не прекращался.
Маркос указал на четырехугольник, который он нарисовал между входом и строем гулямов.
– Что это? – спросил я.
– Они вырыли ров прямо посреди храма.
Будь прокляты Падшие. Даже с превосходящими силами, даже если бы у противника не было летучего огня, ров преодолеть очень трудно.
– Почему мы не заметили, как они копают?
Маркос пожал плечами.
– Наши позиции далеко от входа, с такого расстояния туман застилает обзор.
– Но мы должны были слышать стук лопат.
– Мы слышали, как они молятся на свой латианский манер. Должно быть, так они заглушали шум.
Я тяжело вздохнул.
– И к какому выводу ты пришел?
