С этою необычайно трудною задачею мог справиться только Арцимович. Глядя на эту колоссальную фигуру мощного духом старца-богатыря, с богатою белоснежною шевелюрою, с выразительными умными и добрыми чертами лица, невольно вспоминался завещанный классическою древностью величавый образ иных римских patres conscripti, бестрепетных служителей долга и закона. Каждый сенатор, читаем в ст. 247 Учрежд. Сен., как истинный сын отечества, имея всегда в виду долг свой к Богу, государству и законам, долженствует памятовать, что обязанность судьи, которая на него возложена, есть: почитать отечество свое родством, а честность – дружбою и проч. Если чья деятельность невольно воскрешала этот классический тип и образ «истинного сына отечества», начертанный на статуте созданного гением Петра Великого учреждения, то именно нелицеприятное, чуждое модным реакционным течениям, увлечениям и угодливости, служение закону и правде В. А-ча, которое можно бы формулировать девизом любимого его юриста Миттермайера: Wahr-heit gegen Feind und Freund (правда по отношению к недругу и другу). Зато же и други, и недруги Арцимовича, которых у него, как у всякой резко очерченной индивидуальности, всегда было достаточно, отдавали ему ту справедливость, что все признавали его безусловную честность. Даже те, которые не соглашались с ним, невольно вынуждались платить дань его искренности, правдолюбию, человеколюбию, честному мужеству говорить прямо правду в глаза и полной отрешенности его от каких-нибудь личных, а тем паче своекорыстных соображений. Такие цельные характеры и честные убежденные бойцы за правду вообще и везде – редкость, а в особенности в России, где, по словам Левшина, бывшего тов. мин. внутр. дел, «никто не дорожит своими мнениями и своею репутациею, и все думают только, как бы угодить верховной власти и получить за то какую-либо награду» [397] .
II
Служебную карьеру свою Арцимович начал довольно рано, в 1841 г. Правовед 1-го выпуска, 20-летний юноша, он вместе с небольшою горстью своих столь же молодых товарищей пошел на смелый бой с теми вековыми язвами старого дореформенного строя – взяточничеством, буквоедством и бюрократическим произволом, для искоренения коих и было учреждено в 1835 г. близ Цепного моста Училище Правоведения, бок о бок с III отделением, которое, как известно, тоже имело целью, по инструкции своего причудливого основателя гр. Бенкендорфа, споспешествовать сверхъестественными способами торжеству правды [398] . Нелегко было этой доблестной, но слабосильной молодой дружине «рыцарей права» искоренить «черную неправду», господствовавшую в наших судах и очевидную уже всем, кроме неспособного видеть даже очевидности тогдашнего главы судебного ведомства, министра юстиции, графа В. Н. Панина, помешанного на консерватизме и до последних дней своего управления твердившего – «все обстоит благополучно» [399] .
Но что могла сделать эта горсть благонамеренных молодых людей, действовавшая на свой страх, по системе случайного «единоборства», среди охватившего их кругом темного царства взяточничества и невежества, беззакония и кривосудия? В бессилии у них опускались руки, что лишний раз подтверждало давно известную истину, что без хороших учреждений прекраснейшие люди ничего или почти ничего не могут сделать. Все, что могли сделать эти пионеры права – это соблюсти себя, т. е. самим оставаться честными, не навязывая честность другим. Редкие попытки правоведов переходить в активную борьбу с взяточничеством или с явным неправосудием обыкновенно кончались не в пользу «горячих» голов [400] . Большинство же, затягиваемое тиною бюрократической рутины, предавалось со всем усердием канцелярским своим упражнениям в ожидании чего-либо лучшего.
Такое «лучшее» для Арцимовича были сенаторские ревизии, эти внезапные грозы, время от времени очищавшие душную и грязную атмосферу дореформенных учреждений. Человек чуткий, энергичный, он не мог, как иные, вложить всю свою душу в бездушное дело старого сенатского бумажного правосудия. Молодого даровитого юриста, не порвавшего связь с живыми общественными и литературными интересами сороковых годов, манил широкий простор действительной жизни, где бы он мог стать лицом к лицу с бесчисленными нуждами и горестями ее, дать им хоть временное, хоть частичное облегчение, минуя иссушающую процедуру мертвенного канцелярского разбора, вернее, погребения дел. Такие именно случаи давали сенаторские ревизии, через известные промежутки, кое-как очищавшие авгиевы конюшни старого суда и администрации.
